Но это же неважно! Важно то, что рубашка застегнулась-таки и белоснежными манжетами из рукавов качественного пиджака ровно на положенный сантиметр выглянула. Ну а прорехи, из которых мое замечательное тельце проглядывало, можно и галстуком прикрыть, специальным зажимом к рубашке где-нибудь пониже пришпилив. В общем, изготовился, благодаря дружественному немецкому народу, и, стараясь не дышать, на те самые переговоры двинулся. И не дышать старался, и пресс все время напрягал, чтобы животное полушарие хоть немного внутрь организма втягивалось и массой своей рубашку с пиджаком по швам раньше времени распустить не грозило. Так почти не дышащим до места и добрался.
Всяких подробностей о тех переговорах я вам рассказывать не стану, потому как не очень-то и интересно. Я вам лучше сразу про финал расскажу. Он, финал этот, чрезвычайно занимательным получился.
Мы с моим сопереговорщиком долго и обстоятельно о всяческих деталях предстоящего сотрудничества поговорили. Часа полтора, не меньше. Он все это время меня иначе как «молодым человеком» не называл, хотя мне, отцу троих детей, которым, по идее, уже и своих детей поиметь пора бы, человеком значиться вполне пристало, а вот молодым я быть перестал где-то сразу после перестройки. Ну да ладно… Дядька все равно меня на хорошо так старее, так что пусть себе зовет, как ему заблагорассудится.
В общем, сидим, разговоры разговариваем, бизнес-идеями и взглядами на политическую обстановку в мире обмениваемся, беседой двух умных людей наслаждаемся. В конце концов где-то между вопросами о нехватке посевных площадей в Республике Замбии и эмбарго на добычу чего-то там очень полезного в Северном Казахстане посмотрел он на меня добрыми глазами белой акулы и без всяких экивоков деловое предложение сделал, от которого я отказаться никак не смог бы.
– Вы, – говорит, – Игорь Семёнович, очень замечательный молодой человек. По вам, – говорит, – сразу видно, что вы не мимозыря и баламошка какой или даже подрыватель традиционных устоев, толераст либерастический. Вы, – говорит, – сильно лучше! Вот в таких вот замечательных юношах, – говорит, – все великое будущее нашей матушки-России, как в соли земли русской, и заключается. По вашему костюму замечательному, – говорит, – сразу видно, что вам не только честь и славу Родины доверить можно, но даже самое святое в ваши руки вверять позволительно!
Это он про деньги, конечно же.
Ну а дальше этот большой дяденька, в меня, как в сына родного, поверивший, юристу своему, в сторонке на уголке кресла худосочной попой примостившемуся, приказал такие кондиции в наш договор включить, что я себе такого лазурного счастья даже в самых смелых снах и фантазийных мечтаниях позволить не мог. Такие это были замечательные кондиции, что я по условиям договора в возможностях своих где-то на один уровень с архангелом Гавриилом возносился.
Ну тут я и не вынес. От предложения замечательного и фантастических перспектив моего персонального будущего вдохнул я восторженно и тем самым объема дополнительного к тельцу своему прибавил. Прибавил и замечательную рубашку, уже без того как на турецкий барабан натянутую, еще немного вширь раздать попытался, совсем того не желая. Не умышленно, конечно же, я это сделал, а оттого, что воздуху, от восторга нахлынувшего, в моих легких прибавилось. Натянулась рубаха на животном полушарии, крепче чем спинакер[9] в восьмибалльный шторм, нитками такого напора радости не выдержала и отстрелила пуговку, в аккурат у самого пупка до того находившуюся. Все равно как из ружья бахнула! Пуговка та бойкой канарейкой свистнула и в сторону моего благодетеля со сверхзвуковой скоростью умчалась. Хорошо хоть краем прошла. А ведь могла бы и в глаз!
В глаз, слава тебе, Господи, я в тот раз не попал, но вот интерьер переговорного дворца малость повредил. Пуговица эта, от рубашки отскочив и мимо глаза моего визави удачно пролетев, со всего размаху в картинку, которая на стене висела и что-то деревенско-пасторальное изображала, врезалась. Неизвестный художник, вдохновившись красотой родной природы, изобразил замечательную поляну на опушке леса в самом начале осени, где уже начавшая седеть первой желтизной листва все еще бодрится летними воспоминаниями и тычет в набегающую осень большими зелеными пятнами. Также в полукружье лесной стены имелась просека, сквозь которую явственно можно было видеть дальнюю даль, а над пасторальной лужайкой раскинулось бесконечной глубины синее небо с тучными облаками-баранами. И, как вишенка на торте, для полноты лесной сказки посреди всего этого зелено-желтого буйства художником был изображен здоровенный лось, с любопытством взирающий на каждого, эту картинку рассматривающего.
