— Знаю. Обо мне что-то пишут. Но это неверно. Все неверно, — и затянулся сигарой. — Вы из Петербурга? — спросил он, пуская вверх струю дыма. Чтобы оборвать всякие расспросы о себе, Бахчанов ответил, что он из Царево-Кокшайска.
— Кокшайска? Не слыхал, душа моя. Мне же хотелось узнать, что там, в Петербурге. Залетают сюда разные слухи. Вот будто бы питерцы деньги собирают для бакинцев. Так ли?
— Впервые слышу, — сказал Бахчанов.
— Жаль. Ведь вчера на бирже из-за этой дурной стачки сильно упали акции нефтяных обществ. И вот немец мне предложил заняться с ним чиатурским марганцем. Думаю, не рано ли? Вдруг и туда перекинется эта бакинская катавасия?
Он вопросительно посмотрел на молчавшего Бахчанова.
— Все может быть, — меланхолично заметил Кадушин. — Теперь ведь бастующие хорошо организованы.
— Да, но без средств они что без рук. Откуда им собрать столько денег?
— Нужда научит, — буркнул Кадушин.
Закдадова, всячески подчеркивая свое радушие, подала блюдо с орехами в чурчхеле и чай с лимоном. Шимбебеков смотрел на все это пресыщенным взглядом.
— Не ем, не пью, сударушка. Дайте мне мое, — сказал он, сделав жест, понятный только хозяйке. Она тотчас же поставила на стол хрустальный стакан с минеральной водой. И снова, затянувшись сигарой, Шимбебеков продолжал развивать мысль, по-видимому более всего его занимавшую:
— Ну, сколько они там могут собрать денег? Давайте решим маленькую, арифметическую задачу. В Баку, скажем, бастуют шестьдесят тысяч. У меня на фонтанах парни зарабатывают в день по сорок-пятьдесят копеек…
— Это за двенадцать-то часов труда! — со вздохом произнес Кадушин, покосившись на Бахчанова. Шимбебеков поморщился и погладил себя по дряблому животу:
— А, душа моя, день велик, куда девать людям свои силы. Пусть трудятся. Но, считайте, если на корм работающему нужно сорок копеек, то неработающему, какому-нибудь забастовщику, хватит и пяти копеек. Пять, помноженные на шестьдесят тысяч, составят три тысячи рублей. Допустим, наиболее горячие демократы пробастуют самое большое десять дней. Это значит, что в кассе господ забастовщиков должно находиться тридцать тысяч рублей. У них же, душа моя, и тридцатой части не наберется. Как же, спрашивается, тут можно продержаться? А смотрите же, ерепенятся. Подай им то да сё, отмени сверхурочные, увеличь расценки. Вымогатели!
— Вы недооцениваете… как это? Да, солидарности, вот чего, — сказал Кадушин, опять посмотрев на невозмутимого Бахчанова. И, немного помолчав, с язвительной усмешкой добавил: — Если в Петербурге и Москве бакинцев захотят поддержать полмиллиона рабочих и соберут с носа по грошу, что тогда будет?
— Две тысячи пятьсот рублей, — быстро ответил Шимбебеков и вынул изо рта сигару. — Идеальная возможность, душа моя, а идеального в природе не бывает. — И, чуть помолчав, продолжал:
— Носятся иные с забастовкой как с писаной торбой. Вам же, душа моя, скажу: этому алчному Баку все равно несдобровать. Вот неделю тому назад довелось мне побывать на банкете у господина Шелла. В числе званых был я, потом губернатор, потом всякие другие видные дворяне и промышленники. И что же вы думаете? Этот богатейший иностранец всячески поносил наше долготерпение. У нас, деятелей коммерции, сказал он, нет уверенности в том, что наши миллионы, вложенные в дело концессий, принесут прибыли. Эти вечные беспорядки, не в пример Западной Европе — оплоту прочного порядка, стали у вас в России правилом. Следовало бы вспомнить доброе старое время, когда войска Российской империи наводили порядки в бунтующей Европе. Пора, давно пора поменяться ролями. Пусть бы на промыслы пошли хотя бы турки, лишь бы нефть добывалась бесперебойно.
— Какой мерзавец этот Шелл! — возмутился Александр Нилович. — Турок напустить! Подумать только, какая наглость!
Шимбебеков в раздумье почесал переносицу:
— Может быть, он и перехватил. Турки что! Турки слабы. Надо бы… Но не будем спорить. Я ведь только передаю мнение господина Шелла. Во всяком случае, губернатор поправил. Он сказал, что для пользы дела хватит и наших войск.
"Так вот каков этот Шимбебеков!" — подумал Бахчанов, с угрюмым любопытством рассматривая его. Тот мелкими глотками потягивал минеральную воду и уверял Кадушина в достоинствах рислинга своего производства.
— Лучшим европейским сортам вина не уступит!
И повернулся к Бахчанову:
— А вы, душа моя, знакомы со здешним художником? Мажет он там что-нибудь?
— Не мажет, а пишет. Художник он первоклассный, — сердито ответил Бахчанов.
— Видите ли, — продолжал Шимбебеков, нимало не смущаясь поправкой Бахчанова, — я бы хотел заказать ему один портрет моей соотечественницы. Она дочь почетного гражданина города Артвина. У ее папаши семь мануфактурных магазинов.
Бахчанов сидел как на иголках. Его так и подмывало на дерзкие реплики. А Шимбебеков, полагая, что малоразговорчивый собеседник — весь внимание, тем же небрежным тоном власть имущего пояснял:
— Слышал я, будто петербургское купечество — за парламент. Что ж, это, пожалуй, совсем неплохое место для бесед с его величеством.
