…Днем позже Сандро свел Бахчанова с одним польским художником. Высланный из Варшавы, Эдмунд Тынель разъезжал по всей Грузии и в поисках заработка предлагал монастырям свои услуги по реставрации древних фресок. Он страдал туберкулезом, и последняя утомительная поездка свалила его в постель. Сандро всегда считал своим долгом оказывать помощь больным людям и, как-то посетив Тынеля, близко познакомился с ним. С тех пор он несколько раз приходил в скромное жилище художника, и между ними всегда завязывались интересные беседы. Собираясь сейчас навестить больного Тынеля, он настойчиво просил Бахчанова пойти вместе с ним.
— Вероятно, вы спросите: почему я так прошу? Да потому, что нам троим написано в книге судеб быть добрыми друзьями, — шутливым тоном произнес Сандро. Бахчанов с такой же шутливостью упирался, не хотел идти.
— Нет, сначала признайтесь, дорогой Сандро, что вы от меня скрываете?
— Уверяю вас, что ничего. Хотите — расскажу, как я познакомился с ним?
Рассказывая о своих встречах с ссыльным художником, юноша, между прочим, вспомнил один эпизод. Как-то Эдмунд Тынель, будучи сильно раздраженным, с гневом говорил о царской России и в заключение сказал, что еще не встречал среди русских такого человека, которого мог бы назвать своим другом.
— И что же вы на это ответили?
— Я ему старался доказать, что не одни поляки настроены царскими порядками против русских. Народ не виновен.
— Конечно, не виновен. Вы очень хорошо рассудили, — сказал Бахчанов.
Единство взглядов обрадовало каждого из них.
— Дальше я признался Эдмунду, — продолжал Сандро, — что знаю одного русского, который может одинаково понравиться каждому человеку, кто бы он ни был по национальности. И я назвал вас.
Бахчанов смущенно улыбнулся:
— Вы много взяли на себя. Есть люди, которым я не нравлюсь.
— К таким, ручаюсь, Эдмунд не принадлежит.
И Сандро стал торопливо и горячо дорисовывать портрет своего польского друга. Бахчанов узнал, что Эдмунд сильно бедствует. Правда, он мог несколько поправить свои материальные дела, если бы согласился писать портреты ненавистных ему сановников. Но он этого не хотел.
Бахчанов выглянул в окно. На дворе лил дождь. Мутные шумные потоки бежали во всех направлениях. И все живое, казалось, попряталось от ливня.
— Идемте к вашему поляку, Сандро, — решительным тоном сказал он, накидывая на себя крылатку. Обрадованный юноша моментально схватил свой клеенчатый дождевик, засунул в карман бутылочку с микстурой и направился к выходу.
— Отличное начало, — пробормотал он. — Для настоящих друзей погода значения не имеет.
Промокнув, они вскарабкались на склон, где стояла небольшая дача с мансардой. Дачу эту, видимо, занимали состоятельные люди. А художник ютился на верхотуре. Если бы не запах масляных красок и не старый продавленный диван, можно было бы принять это помещение за простой чердак со слуховыми окнами.
— Вот и заказы, — указал Сандро на развешанные этюды. — Мой друг держит их здесь, чтобы испытать прочность красок на солнечном свету. Но где же Эдмунд?
Подошли к нескольким небольшим картинам. Сандро дал пояснения. Вот "Раннее утро в Татрах". Прекрасный горный пейзаж, но дрожащий от холода пастушок вовсе не склонен любоваться красотами местности. Он с жадностью грызет ломоть черствого хлеба, выданного ему в панском фольварке.
Другое полотно — "Скитальцы". Группа безработных, очевидно поляков, сидит с узлами и сундуками на пристани в тоскливом ожидании заморского парохода. Что ждет в чужой стране добровольных изгнанников? Быть может, та же нужда?
На Бахчанова, как искреннего противника всякого национального угнетения, большое впечатление произвела картина "Черта оседлости". На зрителя смотрели через символическую решетку смуглые лица детей-евреев. Ухватившись за толстые железные прутья, детвора словно бы пыталась раздвинуть их, сломать, чтобы выйти на волю. Поражало выражение детских глаз: они светились по-взрослому осознанной грустью. Такие печальные глаза могли быть только у рано вкусивших горечь несправедливости.
— На Варшавской выставке это полотно считалось одним из лучших, но полиция велела его убрать, — сказал Сандро.
Привлек внимание Бахчанова и портрет молодого офицера с волевым лицом и огненными глазами.
— Зыгмунт Сераковский в 1863 году, — прочел Сандро. — А вот за этого героя восстания моему другу грозили даже тюрьмой!
Дверь неожиданно открылась, и на пороге комнаты появился худой, остроплечий человек в черной шелковой рубахе.
— Эдмунд! — воскликнул Сандро. — А мы думали увидеть вас в постели.
— Хватит, — сказал вошедший. — Слышали, что делается на промыслах? Трубы зовут бороться. С собственной немощью тоже.
Он рассеянно пожал протянутую руку Бахчанова, как будто уже знал его, потом устало опустился на продранный диван и в изнеможении на минуту прикрыл бледно-голубые глаза.
Сандро озабоченно покачал головой и поставил на стол бутылочку с микстурой. Бахчанов молча смотрел на острый профиль рыжеусого лица Тынеля.
Художник резко поднялся с дивана, подошел к окну и распахнул его:
