— Дождь, сырость, тучи. А мне бы солнца, — в голосе Тынеля послышались нотки жалобы. Повернувшись, он в упор посмотрел на Бахчанова, словно только что увидел его:
— Вы не доктор?
Тот отрицательно покачал головой. Тынель облегченно вздохнул:
— Добже. А то, знаете, покажется моему милому Сандро, что я умираю, и он, чего доброго, побежит за беспомощным лекарем. Однако что же мы стоим? Садитесь, друзья. Ведь у нас припасена бутылочка удельного!
Наливая вино, Эдмунд с усмешкой спрашивал Бахчанова:
— Может, пан скажет, что привело его под эту дырявую крышу? — и показал на потолок с мокрым пятном.
Бахчанов отвечал в том же шутливом тоне:
— Если бы я был пан, едва ли бы вы назвали меня другом.
— Вам некуда деваться от скуки?
— Нет, от равнодушных людей.
— Вы разве одиноки?
— Нельзя чувствовать себя среди людей одиноким, когда думаешь о них.
— Прекрасно сказано! — воскликнул обрадованный Тынель. — Поднимем же бокалы за борющееся человечество!
— И за человечность.
— Вы правы, мой добрый Сандро. Да, и за человечность.
— Охотно присоединяюсь, — сказал Бахчанов. Эдмунду он начинал нравиться.
— Горы Кавказа посылают мне разноплеменных, но зато настоящих друзей! — продолжал Тынель. — За ваше здоровье!
— Пью за братский польский народ, за его счастье и волю! — отозвался Бахчанов. Пылкий Сандро от избытка чувств пожал руку своего русского друга. А Эдмунд говорил:
— Мне очень редко приходилось слышать нечто подобное из уст русского. Разрешите же от всего сердца провозгласить здравицу в честь тех русских, что сами страдают от угнетения и потому искренне, по-братски сочувствуют нам, полякам, лишенным свободы и независимости…
Мысли Эдмунда текли свободным потоком. Он горячо и страстно говорил о том, что сейчас творится в его душе.
— Мне опостылел мольберт, друзья мои, — признавался он. — Будет же некогда день… Наступит золотой век. И художники смогут заниматься не только тем, чтобы малевать станковый холст. Они станут расписывать грандиозные плафоны, фрески и галереи величайших общественных сооружений, как во времена Перикла. Пока же, — Тынель зло рассмеялся, — пролетарию в искусстве так же весело, как карасю на горячей сковороде. Однако тужить нечего…
Он откинул голову чуть назад и, притопывая ногой, запел старинный гуральский краковяк:
— Почему я один, — прервал он своё пение, — давайте вместе. Начинайте, Валерьян Валерьянович, любую, по вашему выбору.
Бахчанов затянул сильным голосом "Славное море — священный Байкал". Друзья охотно подхватили ее.
— Люблю русские песни за их задушевность, — признался Сандро, когда кончили петь.
— Да, — согласился Эдмунд, — в них много чарующей тоски по воле…
Он задумался, потом как-то пытливо посмотрел на Бахчанова, слегка улыбнулся и, движимый какой-то мгновенно возникшей мыслью, бросился в коридор. Он вернулся с большой картиной в руках.
— Прошу снисхождения к незаконченной работе, на сюжет прекрасного мифа, воспетого Эсхилом, о первом повстанце на земле. Странствующий Геракл убивает из лука кровавого орла и освобождает истерзанного друга человечества — Прометея. Мне, как видите, удался этот орел, эти кавказские скалы и прикованное тело могучего Прометея. Но не вышло с Гераклом. В нем чего-то не хватало, чтобы передать благородный порыв освободителя. Я был в отчаянии и прекратил работу. И вот только сейчас мне кажется, что я нашел то, что искал. Да, да, именно вы, друг Валерьян, явитесь оригиналом для моего Геракла!
Тынель лихорадочно хватал кисти, краски, точно воин, готовящийся к немедленному бою:
— Во имя дружбы: один сеанс — и картина оживет!..
…Когда Бахчанов вернулся в пансион, Закладова укоризненно покачала головой:
— Как это можно? С кем знаетесь!
— А что? — не понял он.
— Поляк! Административно высланный! Его здесь все обходят. Вас забыли предостеречь.
— О, благодарю вас! — сказал он таким тоном, точно и в самом деле был поражен ее сообщением.
— Ну вот видите! А теперь — в столовую. Один весьма и весьма почтенный человек желал бы вас видеть.
— Кто же это?
— Сейчас увидите, — с таинственным видом произнесла она. Бахчанов сбросил в своей комнате шляпу и крылатку и, делая одолжение хозяйке, нехотя прошел в столовую.
Там, кроме Кадушина, находился незнакомец. Его мохнатые черные брови, острый изогнутый нос, снисходительная усмешка, застывшая в седоватой щетине усов, напоминали облик состарившейся хищной птицы. Откинув полы сюртука, незнакомец сидел, скрестив тонкие вытянутые ноги. В левой руке он держал дымящуюся сигару.
Александр Нилович представил Бахчанова. Незнакомец лениво протянул два пальца, украшенных бриллиантовыми кольцами. Гортанные звуки вырвались из его плотно сжатого рта:
— Шимбебеков.
Бахчанову показалось, что он ослышался. Его удивление непроизвольно отразилось на лице. Это не укрылось от Шимбебекова.
— Вы, кажется, слышали обо мне, не правда ли?
— Да, из газет.
Шимбебеков самодовольно рассмеялся:
