Алексей видел, как живущие вокруг него рабочие и работницы носили на толкучку свою зимнюю одежонку и последнюю подушку, только чтобы продержаться до победы. Он ведал сбором денег на своем заводе. Рабочие, уверенные в его честности, выбрали его своим "казначеем". Со всех цехов к нему приходили сборщики гривенников и пятиалтынных и вручали ему деньги, собранные по подписному листу.
Ходили слухи, что полиция и ее тайные агенты усиленно ищут, местонахождение кассы забастовщиков. Рассказывали о случаях нападения на стачечных "казначеев". Алексей, когда нёс деньги, старался выбирать кружной путь. И все же…
Раз, неся деньги, он заметил за собой упорную слежку со стороны подозрительных оборванцев. Такая же группа торчала и в подворотне его дома. Тогда, предосторожности ради, он вскочил на паровую конку и поехал на Гончарную к "бородатому студенту".
Застал он его в странном положении: сидящим на полу среди столбиков серебряной монеты.
— Алексис! Вот кстати! — обрадовался Промыслов. — Ты видишь, я, как скупой рыцарь, среди блещущих груд презренного металла, из-за которого и без сатаны, как известно, гибнут люди. Но в данном случае это серебро должно спасти от голода сотни семейств.
Однако я случайно узнал, что в моей квартире будет обыск. Куда же деться? Отсюда надо уходить. Хозяева предоставили эту комнату только на два часа. Дилемма. Хоть иди на улицу с этим серебром, как нищий с сумой. С твоим приходом все трудности отпали. Ночую у тебя!
Но, узнав, что сам Алеша явился искать ночлега, расхохотался до слез:
— Вот уж поистине: слепой у ослепшего просит дорогу показать. Но знаешь что? Разделим всю медь и серебро на два груза: чемодан и сундучок. С такой ношей мы сумеем добраться до обиталища Савелия. А находится оно на Введенской улице, номер не помню, а фасад дома и цвет обитой двери в квартире запомнил хорошо!..
Через полчаса они брели через голые пески Марсова поля и кляли переменчивую погоду "Северной Пальмиры".
По календарю стоял июнь, пора белых ночей и летней теплыни. А в действительности в эти дни держалась холодная погода; по небу плыла бесконечная гряда серых туч, сеял мелкий дождь, мокрые сады никого не привлекали, и, кутаясь в пальто, прохожие торопились разбежаться по домам.
Визит к Савелию оказался неудачным. Комната была на замке, а сам хозяин работал в ночной смене.
— Египетская казнь, — ворчал Промыслов, размахивая затекшей рукой. — Можно бы отыскать некоторых моих друзей в Лесном или на Измайловском, — но куда попрешься с такой ношей?! А тут еще праздные мысли лезут в голову. Вспоминаешь, например, что сегодня забыл пообедать. А ты?
— Вроде бы обедал.
— Вроде? Одним воспоминанием сыт не будешь. Эх, отыскать бы какое-нибудь кружало без крепких напитков, но зато с хорошей ухой из снетков.
— Кого из проголодавшихся не захватит такая идея! — засмеялся его спутник, невольно проглатывая слюну.
Отыскали чайную, где, кроме чая, подавались горячие блюда, и… оба пришли в смущение: ни у того, ни у другого не оказалось денег.
У Алексея они вышли еще третьего дня. А до получки оставалась целая неделя. Приходилось жить в долг, на заборную книжку. Не лучше было положение и у Промыслова.
Полученный им гонорар за какой-то перевод с английского почти весь ушел в кассу стачечников. Оставил он себе на обеды трешницу, да и ту забыл дома, в старой блузе.
— Карамба. Станут теперь мои рублики находкой.
И кого? Какого-нибудь держиморды! Пуще же всего жалею книги.
И, помолчав, спросил:
— А ты что теперь читаешь?
Бахчанов признался, что ему по-прежнему сильно мешает сверхурочная работа, да и практическая деятельность по "Союзу борьбы" тоже отнимает время. И, желая несколько сгладить невыгодное впечатление, произведенное на "бородатого студента" своим признанием, он сказал, что хотел бы обстоятельно ознакомиться с сущностью переворота, произведенного Марксом в философии. Но, конечно, одному, без посторонней помощи, тут не разобраться.
— Хорошо. Я-то тебе помогу, — обнадежил друга Промыслов, — но ты, милый мой, напрасно винишь свою практическую деятельность. Вне ее никогда не понять и философии. Практика, практическая деятельность, — вот мерило истины, или истинности человеческих знаний.
Так, разговаривая, голодные философы миновали Кронверкский проспект и вышли на Мытнинскую набережную.
Перед ними, в бледных сумерках дождливого июньского вечера, свинцово поблескивал широкий простор Невы. А по ней ползли тусклые огни буксира.
У биржи темнели ростральные колонны, а прямо впереди, на том берегу, сиял ярко освещенными окнами Зимний дворец.
— У Сарданапала пир! — Промыслов кивнул на царскую резиденцию.
— А я так думаю, Глеб Сергеевич, что это они нарочно, — сказал Алексей. — Хотят показать народу, что не придают никакого значения забастовке. А у самих, поди, "и голова кружится, и мальчики кровавые в глазах". Недаром стали рыскать казачьи разъезды! — И он показал на Биржевой мост, по деревянному настилу которого гулко стучали копытами черные кони.
— Пойдем отсюда, — сказал Промыслов, подбирая чемодан, — как бы на нас не наскочили.
