И они снова повернули в улицы и переулки Петербургской стороны.
Наступила ночь; дождь поредел, но не прекращался. На "казначеях" и нитки сухой не было. Оба чувствовали себя очень усталыми.
Возле ночного ресторана, из открытых окон которого доносился шум разговора и звон посуды, Промыслов невольно приостановился:
— До чего пленителен кулинарный запах, черт возьми! Однако сие не про нас.
Поодаль ресторана стоял, обняв фонарный столб, какой-то человек.
"Шпик?" — Бахчанов вопросительно посмотрел на своего спутника.
— А вот сейчас проверим. — Промыслов приблизился к неизвестному.
— Что с вами, господин хороший? Больны?
— Я болен? — Неизвестный дыхнул винным перегаром. — Не-е… тут другая… ю… юриспруденция случилась…
Промыслов заметил, что у ног незнакомца валяются осколки стеклянного фонарного абажура.
— По… понимаете, — продолжал бормотать заплетающимся языком неизвестный, — лу… луну сейчас… камнем расколол. Трах и трень-брень… На мелкие части… Поэтому темнота и никакой романтики. Что теперь будет, а?
— А ничего, — усмехнулся Промыслов, — подберут осколки, склеят, и ваша луна засветится, — и, глянув на луну, проплывшую в мгновенном прорыве дождевого облака, расхохотался на всю улицу.
Идя дальше, они набрели на заброшенные сараи с грудами опилок. Здесь казалось возможным спрятаться от дождя и людских глаз. Решено было прободрствовать тут до рассвета.
Но, как на беду, ютившаяся у сараев цепная дворняга подняла такой истошный лай, что было бы чудом, если бы на ее неуместные сигналы никто не обратил внимания.
Показался дворник в белом переднике и с тускло поблескивающей бляхой на груди:
— Чаво вам, господа?
Промыслов не растерялся:
— От тебя, голубчик, мы требуем только одного: смотри в оба за теми воротами. Как только увидишь человека с футляром, — сейчас же доложи. Понятно?
Сказано это было таким неподражаемо начальническим тоном, что домовому церберу ничего не оставалось, как только покорно ответить:
— Слушаю, ваше благородие.
Впрочем, он только минут на десять, не больше, оставил в покое "господ".
Вернувшись, он предложил призвать "на подмогу племяшу, который у ту середу самолично задержал одного стрюцкого и сдал его городовому".
— Племяша мой оченно глазаст и нюх на них собачий имеет…
— Что племяша, сам будь глазаст, — строго буркнул Промыслов.
Дворник нехотя направился к воротам. Но то ли бес усердия не давал ему покоя, то ли другая была причина, он с полдороги вернулся и озабоченно зашептал:
— Ваше благородие, как же тут получается?
— Что получается?
— Да вот с этим самым футляром. С ним-то кажинный день ходит сам брат господина пристава из одиннадцатого номера…
— Ну и что же?
— Скрипка, значит…
— А ты видал ее?
— Н-нет, — замялся дворник.
— Вот то-то и оно!
Дворник понимающе качнул головой и торопливо вернулся к воротам.
Бахчанов еле удерживался от смеха, Промыслов тоже посмеивался.
— Люблю разыграть "одержимых холопским недугом". И все-таки уйдем отсюда.
— Куда же идти? Смотри, как припустился дождь.
— Идея! Ввалимся в отчий дом. Правда, опальному сыну там совсем не рады. Но мы нагрянем не в апартаменты, а к швейцару. Он чувствительный, и я не сомневаюсь, — позволит нам проторчать до утра в швейцарской.
Бахчанов колебался, но противоречить не стал, поскольку другого выхода сейчас не видел.
Под проливным дождем они пришли на какую-то улицу, перпендикулярную Большому проспекту Петербургской стороны.
— Здесь, — сказал Промыслов, останавливаясь возле темного особняка. — Звони прямо в швейцарскую!
За дверью послышалось бряцанье ключей, и появился швейцар — коренастый широкоплечий старик с прокуренными усами запорожца.
— Батюшки мои! Никак Глеб Сергеевич! — встрепенулся он, торопливо застегивая свою ливрею. — Я сейчас побегу доложить…
— Никуда не беги, Пахомыч. Я с товарищем именно к тебе в гости… Примешь?
— Осподи боже мой, да вы шутите, барин?
— Сколько раз я просил тебя, Пахомыч, не называть меня барином. Ты же оскорбляешь меня. Это первое. А второе — если я с тобой на "ты", так и ты, будь добр, обращайся ко мне на "ты".
— Да как можно это?
— А вот так. Будешь со мной запросто, как друг, тогда я войду к тебе…
— Да уж бог с тобой, Глеб Сергеевич. Будь дорогим гостем. Глашку подыму на ноги — ужин повторит.
— Никого не подымай на ноги. Мы к тебе тайком…
— Тайком?! — ахнул старик. Он пропустил своих гостей в вестибюль и запер за ними парадную на ключ.
— Кто дома-то у нас?
— Батюшки вашего нет. Они в Москву выехали на заседание правления банка, а дома братец ваш Платон Сергеевич и сестрица ваша Сусанна Сергеевна с мужем, их превосходительством Аркадием Геннадьевичем.
— Наше пребывание не открывай, а садись и рассказывай, что пишут твои из деревни…
Но старик не сел. В тесном помещении швейцарской он суетился, подставляя то один табурет, то другой, отирая их рукавом ливреи.
