— Да как же это можно, Глеб Сергеевич? Без еды-то? Уж ты посиди, батюшка мой. И вы, сударь, — обратился он к Бахчанову, — не взыщите, если я сбегаю на кухню. Там у кухарок рябчиков, что ли, добуду, у Максима-буфетчика коньячку, еще что прикажете…
— Нет, нет, — перебил его Промыслов, — никакого коньячка и никаких рябчиков. Мы не пьем, а пищу предпочитаем самую простую: хлеб, соленые огурцы, ну, разве еще чайку горячего…
В ответ старик с сожалением покачивал головой, глядя на Промыслова:
— Да ты, Глеб Сергеевич, извини меня, нескладного, а все-таки, я думаю, зря вот так говоришь. Батюшка ваш как ни серчают, а все-таки думают о сыне, вспоминают его, ждут, когда явится он. Перед самым выездом в Москву даже спросил меня: "А что, Пахомий, сын Глеб не заявлялся в мое отсутствие?" — "Нет, говорю, ваше благородие, не слыхать, помилуй его бог".
— А он что?
— Так, мол, и надо ему, непутевому. Задумал пропадать — и пропадает. А может, и пропал. Потом слыхал я, как батюшка ваш с их превосходительством Аркадием Геннадьевичем громко толковали насчет портрета вашего: снять его из гостиной или оставить? Батюшка ваш за то, чтобы перевесить его в кабинет, а их превосходительство Аркадий Геннадьевич — убрать совсем.
— Мне понятно его желание, — желчно рассмеялся Промыслов, — ну, а братец мой…
— Они согласны с Аркадием Геннадьевичем, хотя предложили сделать это немного погодя.
— Немного погодя! Ах, как трогательно! — продолжал смеяться Промыслов. — А сестрица, разумеется, как всегда топает за обожаемым муженьком своим, несравненным Аркадием Геннадьевичем.
— Сусанна Сергеевна жалели, очень жалели вас…
— Жалела, жалела, а все-таки с муженьком согласна, да?
Старик ничего не ответил, а только опустил голову.
— Чем же кончились все эти никчемные толки о моем портрете?
Старик отвернулся к маленькому черному окошку швейцарской и, вздохнув, ответил:
— Аркадий Геннадьевич убедили старого барина отдать тот портрет на сохранность в кладовую, и лакей Игнашка унес его туда.
— И там ему не место, а в печке! — продолжал смеяться Промыслов и, как показалось Бахчанову, уже с оттенком горечи.
— Ах, Глеб Сергеевич, как можно, — продолжал искренне сокрушаться старик, — да разве вы заслужили? Правда, не мое, слуги, дело, — но ведь куда это годится, чтоб младший сын такого высокородного господина…
Решительным жестом Промыслов прервал его излияния.
— Меня нисколько не волнует, что я перестал быть барином. Напротив. Я очень доволен, хотя и числюсь "не имеющим определенных занятий", как у нас называют безработных. Но скоро я получу очень важную работу.
— Дай бог. Это что же, по судебной части, как и Аркадий Геннадьевич?
— Неизмеримо выше, любезный мой Пахомыч, неизмеримо. Ваш Аркадий Геннадьевич только шишка в департаменте, и по чину действительный статский советник, мечтающий попасть в тайные, а я скоро стану настоящим портовым рабочим.
Старик всплеснул руками:
— Да ты шутишь, Глеб Сергеевич!
Вдруг открылась дверь, и все увидели на пороге швейцарской рослого лакея в белых чулках.
— Игнашка? — пролепетал старик.
Промыслов прикрыл собою чемодан с деньгами и сказал Бахчанову:
— Чую, где ночую, да не знаю, где сплю. Ну, что ж. Видно, придется играть с ними в открытую. Чего вам надобно, Игнат? — обратился он к лакею.
Бахчанов с любопытством следил за быстрой переменой выражения на сытом, барственном лице лакея. Сначала тот, как бы в удивлении, отпрянул назад, услышав же повелительный голос Промыслова, машинально согнулся в раболепном поклоне, потом, опомнясь, снова выпрямился. По-видимому, он мгновенно рассудил так: гости, столь неожиданно нагрянувшие в господский дом, не настоящие гости и уж, конечно, не господа, а так себе, можно сказать, ровня всякой шантрапе. Ее же следовало гнать в три шеи, если бы один из них не носил фамилии столь важного барина, каким являлся банкир Сергей Павлович Промыслов. Поэтому лакей ответил сквозь зубы:
— Барин-с приказали за каким-то делом позвать наверх Пахомия.
— Какой барин? Брат мой, что ли?
— Нет-с, не они, а их превосходительство Аркадий. Геннадьевич.
— А брат что? Он разве не дома?
— Платон Сергеевич в бильярдной.
Промыслов подумал и, скрывая усмешку, сказал:
— Подите, голубчик, и доложите ему, что я явился за своим портретом. Да, да. Он мне очень нужен. Я вот дарю его своему лучшему университетскому другу! — показал он на Бахчанова.
— Слушаюсь, — несколько ошарашенный этим приказанием, лакей пошел через вестибюль, но с полдороги вернулся и заметил: — Их превосходительство Аркадий Геннадьевич ждут Пахомия.
Промыслов вскинулся, весь покраснел:
— Пусть ждет. А вы сначала выполните мое приказание…
Бахчанов впервые видел Глеба в таком раздраженном состоянии. Впрочем тот, как бы спохватившись, взял себя в руки и, уже посмеиваясь, сказал Бахчанову:
— В этом доме некоторые лакеи стараются быть похожими на бар, а некоторые бары на лакеев!
Уходящий лакей слышал эти слова. Он изменился в лице, в его белесых глазах промелькнуло что-то хищное.
