В сузившихся глазах Некольева блеснуло что-то похожее на ярость, но он, овладев собой, деланно улыбнулся.
— Объект вашей агитации, Глеб Сергеевич, сейчас крайне неблагодарен. Говорите лучше о деле.
— А у меня нет никаких дел. Я просто требую вернуть мой портрет, заброшенный вами в какой-то угол.
— Мною? Вы ошибаетесь. Я еще, к сожалению, признаю вас своим родственником, тогда как отец давно махнул на вас рукой.
— Я не нуждаюсь в вашей снисходительности. Прикажите-ка Игнатию принести мой портрет.
Некольев пропустил эту просьбу мимо ушей. Он закурил новую папиросу и жестом предложил Алексею сесть. Но тот, смущенный, остался стоять в несколько натянутой позе. Некольев медленно прохаживался по ковру и продолжал сетовать на "поколение, занимающееся опасными экспериментами".
— А ваши филиппики, Глеб Сергеевич, нисколько меня не трогают. Уверяю вас. Они, пожалуй, могут вывести из себя вашего отца, глубоко затронуть вашего брата или оскорбить вашу сестру, но не меня. И это, как вы знаете, не похвальба.
Он положил свои руки на спинку кресла и крепко сжал ее.
Бахчанов смотрел на длинные, тонкие, цепкие пальцы, украшенные бриллиантовыми перстнями, и думал: "Этому свернуть в бараний рог нашего брата — только раз плюнуть. Враг, видать, сильный. Такими-то образованными молодчиками и подпирает себя самодержавие".
Некольев уловил на себе пытливый взгляд Бахчанова.
— Господин Алексеев, я почему-то думаю, что вы обладаете в большей степени здравым смыслом, чем ваш товарищ, хотя, конечно, вы разделяете его взгляды.
— Полностью, — отвечал Алексей, покраснев от возбуждения.
— Печально, очень печально. А ведь вы еще так молоды. Но, как видно, поветрие социалистической утопии нынче охватило самые широкие массы молодежи. Все почему-то слепо верят в неминуемое пришествие социализма, и все вместе с тем мнят себя, хотя бы на словах, ярыми борцами за него. Но немногим приходит в голову такой вопрос: если социализм, по общему убеждению, должен непременно наступить, то спрашивается, — к чему же тогда бороться за него, создавать партии, составлять всякого рода прокламации, брошюры, созывать съезды? Мы знаем, например, что морской прилив бывает в шесть утра или в три пополудни. Но если мы создадим партию по содействию приливу не в шесть утра, а, скажем, в пять или вместо трех часов в два пополудни, мы же ровным счетом ничего не добьемся, потому что изменить законы природы не в человеческих силах. Так как же вы можете воздействовать на то, что неподвластно вашим усилиям?
Он смотрел на Бахчанова пристально, и хотя тот молчал, однако едкий взгляд Некольева выдержал. А Промыслов сказал:
— Мы не кальвинисты и в предопределение небесное не верим. Мы отдаем себе ясный отчет в том, что, в отличие от морского прилива, который, всякому ясно, не нуждается в содействии людей, социализм, этот новый строй человеческих отношений, может и должен наступить только с помощью людей, точнее говоря, только через борьбу людей, не иначе.
— Борьба людей? — саркастическим тоном переспросил Некольев, пуская дым кверху. — Но по Дарвину, которого вы, не сомневаюсь, очень высоко ставите, в мире есть одна борьба: борьба за существование. Разве при помощи борьбы всех против всех, или, иначе говоря, с помощью зверских инстинктов людей, можно осуществить социальную гармонию?
Промыслов сухо рассмеялся и ободряюще подмигнул другу.
— Вы несколько отстали от жизни, господин Некольев. Впрочем, если вспомнить, чем вы заняты, то, конечно, произведения Плеханова для вас не наука, а, выражаясь вашим прокурорским языком, просто вещественные доказательства для установления факта преступления против государственного строя. Между тем, если бы вы добросовестно прочли Плеханова, вы бы увидели, что он по существу уличил всех недобросовестных противников социализма в том, что они приписывают инстинкты животных людям, сознательно закрывая глаза на то, что между зверем и человеком — неизмеримая разница. Впрочем, я сюда пришел не читать лекции, а взять свой портрет.
С заложенными назад руками Аркадий Геннадьевич прошел в дальний угол гостиной и, помахивая фалдами, сделал вид, что он мало придает значения возражениям Промыслова, предпочитая больше слушать собственные слова. Остановившись у окна, он вскинул голову и, на мгновенье зажмурясь, сказал раздраженным тоном:
— Доктринеры и фанатики пытаются построить новую вавилонскую башню до небес, но пренебрегают жестоким уроком, преподанным безумным строителям, о коих повествует ветхий завет. Я полагал, что вы пришли с открытым сердцем. Оно же полно яда. Тем хуже для вас. Вот мы с вами беседуем как честные люди, но судьба может выкинуть злую шутку и…
— И вы, надо думать, мните увидеть себя в роли обвинителя, требующего от суда беспощадной расправы со мной, не так ли?
Некольев не ответил на иронию Промыслова. Он только окинул его презрительным взглядом, умолк и снова нервно зашагал по гостиной.
"Вот надымил!" — с неудовольствием подумал Бах-чанов, нетерпеливо ожидая возможности выйти на свежий воздух.
