Он все больше сознавал, что жить в Петербурге с Таней нельзя. Нельзя из соображений тщательного соблюдения конспирации. Таня, как сестра казненного, находилась на подозрении у властей. При совместной с нею жизни он, Бахчанов, также привлек бы к себе внимание. А ведь за ним стоят товарищи, организация, общее дело. Осторожность и предусмотрительность должны быть соблюдены до мелочей. Конечно, это вовсе не значило, что нужно отказаться от личного счастья, от любимой девушки. Но он не хотел вслепую увлекать ее в поток своей опасной жизни. Таня должна была знать и понимать всю необходимость пути, выбранного им.
Проще всего было бы открыться ей, поговорить серьезно и обстоятельно, если бы не закон строжайшего соблюдения осторожности.
Но к Тане тянуло неудержимо, властно, — хотелось хотя бы просто повидать ее, услышать ее голос. И, не найдя иного выхода, мучимый противоречивыми размышлениями, он все-таки отправился к ней.
Над улицами висел пропыленный летний вечер, полный грохота ломовых телег. На Обводном шумела и дымила закопченная землечерпалка. Чем ближе он подходил к знакомым кварталам, тем острее ощущал приступ прежней нерешительности. "Неужели и сегодня я не поговорю с ней?" — думал он, замедляя шаги. Собираясь с мыслями, он даже приостановился возле рекламной тумбы.
"Курите только "Басму" — 20 штук 6 копеек", — прочел он машинально. Кто-то надушенный подошел сбоку и встал рядом:
— Мое почтение!
Что за напасть? Какой-то господинчик в котелке. На зеленоглазом лице с усиками и мокрыми губами расплылась дурацки-блаженная улыбка. Смутно угадывая надвинувшуюся опасность, юноша быстро пошел прочь. Незнакомец деловито последовал за ним. Он же, теряя самообладание, юркнул в чужой двор и спрятался за штабель дров. Нервы были взвинчены донельзя. А господинчик уже мотался взад и вперед по двору, заглядывая во все углы. Заметив, что через сквозной ход жильцы дома свободно выходят на улицу, преследуемый рванулся туда и… вновь увидел неутомимо бегущего за ним неизвестного. Тогда, свернув за угол и на минуту потеряв из виду господинчика, махнул в аптекарский магазин, примял на голове картуз, чтобы хоть несколько изменить внешний вид, снова вышел на улицу. С группой прохожих спокойно прошел квартала три и тут увидел, как вдоль мостовой несется "он"! Внезапность его появления казалась дьявольской.
Бахчанов метнулся к извозчику:
— Гони что есть мочи! Заплачу!
Извозчик стегнул по лошади.
— Заворачивай! Все заворачивай!
Кренясь на поворотах, пролетка как одержимая тряслась по булыжной мостовой.
На третьем повороте седок оглянулся; следом неслась вторая пролетка.
— Получи деньги, я соскочу! — крикнул он и, сунув извозчику всю серебряную мелочь, спрыгнул с пролетки.
Вдоль улицы тянулись старые низенькие дома, калиточки, заборы. Вбежав в одну из таких калиточек, он очутился на каком-то пустыре. Укрыться здесь было негде, и он бросился бежать напрямую. Добежал до забора и уперся в берег Невы, забитый цементными бочками. Присев за бочки, он стал высматривать наиболее удобное направление и вдруг, совсем рядом, увидел спину шпика. Тот задыхался от бега, как загнанная собака.
"Подожди же, легавый! — подумал Бахчанов. — Я загоняю тебя до смерти". И кинулся со всех ног вдоль берега к мосту.
Сыщик, сорвав с головы котелок и указывая на бегущего, засвистел в свисток.
На мосту мгновенно показался городовой. Нашлись и досужие бездельники, готовые рабски помочь "фараону". Несколько таких охотников бросились беглецу наперерез.
Тогда он круто повернул назад и, когда господинчик растопырил руки, преграждая дорогу, — схватил его за лацканы пиджака и затряс как грушу.
— Напрасно. Совершенно напрасно! — лепетал шпик, извиваясь в сильных руках беглеца, пока тот тащил его к Неве. Но тут выбежала орава "охотников". Бороться с ней было бесполезно.
— Черт с вами. Пока ваша взяла…
В охранке филер, вытирая цветным платком потную шею, торжественно докладывал жандармскому офицеру:
— Полюбуйтесь, господин Баранов, на этого "декабриста". Последний выкормыш из кружка Бабушкина.
Жандарм вскинул к мясистому носу пенсне и покачал бритой головой:
— Такой молодой и уже…
И с притворным вздохом порылся в папках.
— Фамилия?
Арестованный с вызывающим видом молчал. Сыщик услужливо щелкнул перед ним портсигаром.
— Курите, господин Бахчанов!..
В глухой черной карете Алексея повезли в тюрьму. Три жандарма сопровождали его. Он знал, что в Петербурге было несколько тюрем. Наиболее "благоустроенной" считалась "Предварилка" — Дом предварительного заключения. А наиболее зловещей слыло арестантское отделение при Санкт-Петербургской крепости — "Петропавловка".
Ее полутемные сырые казематы, кажется, и созданы были для того, чтобы высасывать человеческое здоровье и тем самым медленно умерщвлять заключенного.
Арестанту хотелось знать: куда же его везут? Но жандармы на вопросы не отвечали. Выглянуть из кареты не было возможности: стражи заслоняли собою двери. Маленькое же окошко, пропускавшее дневной свет в карету, имело матовое стекло. Сквозь него, конечно, ничего не увидишь.
