Разве сотрет время воспоминание о "Союзе борьбы", который вызывал радость и надежду у миллионов обездоленных людей, страх и ненависть у царской шайки?! О "Союзе" с уважением говорили с высокой трибуны Международного социалистического конгресса в Лондоне. "Союз" немало потрудился над тем, чтобы поднять питерскую когорту российского рабочего класса на первые грозные стачки.
Нет, не зря поработали участники "Союза". И не стоит жалеть потраченных сил. Праведно начата юность, праведно и закончена.
— Ваше высокоблагородие, — рванулся, не выдержав, филер. — Пусть арестованный скажет об Иване Бабушкине. Он не посмеет отрицать… Есть фактики…
Жандарм, вздохнув, откинулся на спинку кресла. Усталым кивком выбритой головы он разрешил действовать "свидетелю". Филер впился в засаленную записную книжку и затараторил скороговоркой:
— Семнадцатого ноября в девять с половиной вечера Алексей Бахчанов прошествовал по Троицкому проспекту в дом номер пять на собрание в квартире инженера Ванеева. Было-с?
— Та-а-ак! — одобрительно протянул жандарм, складывая на зыбком животе пухлые руки.
— Двадцать шестого того же месяца оный Алексей Бахчанов провожал вместе с двумя неизвестными помощника присяжного поверенного Ульянова Владимира до Гончарной, двенадцать, или Невский, девяносто семь. Это, ваше высокоблагородие, все равно-с: домик-то проходной.
Подполковник милостиво кивнул головой.
— Осьмнадцатого апреля этот молодой человек стоял на Малой Итальянской, дом… дом номер, одну секунду, стерлось от времени… Ага! Вот, нашел: дом номер двадцать восемь дробь двенадцать, угол Знаменской. Жительство учительницы геометрии Крупской. Сюда-с, до своего ареста, нередко заглядывал и упомянутый Ульянов!
Бахчанов удивленно взглянул на тощего, иссохшего сыщика: "Однако же и поработал филер своими ногами". Но скоро удивление его сменилось досадой и злостью. Филер начал вычитывать из своей засаленной книжонки неожиданные вещи.
— Да-с, чуть было не пропустил. В прошлом году, ваше высокоблагородие, все тот же Бахчанов участвовал на Прогонном, шестнадцать, что за Невской заставой, в районном сборище социал-демократов. Там председательствовал упомянутый Иван Бабушкин. Говорили о характере и содержании предстоящих стачек…
"Что за черт! — хмуро соображал Бахчанов. — Откуда филеру известны такие подробности? Разве он мог там быть?!"
А филер потел и таял от торжества и злорадства, продолжая вычитывать все новые и новые записи.
— Хватит! — нетерпеливо сказал жандарм. — Ну-с, что вы скажете на все предъявленное вам, молодой человек?
Кусая губы, тот отрицательно покачал головой:
— Глупые выдумки вашего неизобретательного агента…
— Что-о?! Позвать свидетеля нумер девятнадцать!
Этого "свидетеля" ввели под конвоем. Увидав Бахчанова, он беспокойно забегал встревоженными глазами, оглянулся на конвоиров, точно ища у них защиты, а потом вдруг кивнул головой.
Бахчанову показалось знакомым это лицо. Вглядевшись внимательнее, он вспомнил, что раза два встречал этого человека на районных собраниях.
— Знаете ли вы данного свидетеля? — строго спросил следователь.
— Нет! — последовал твердый ответ.
— А вы? — следователь с любезной улыбкой повернулся к свидетелю. — Может быть, вы знакомы с молодцом, который не хочет вас знать?
— Я? — произнес тот. — Я знаю…
И неожиданно злобно добавил:
— Это друг Ивана Бабушкина, Алексей Бахчанов, помощник районного рабочего организатора.
Тут юноша, потеряв самообладание, рванулся к свидетелю:
— Трус! Подлец! За сколько сребреников продался?!
Конвойные с трудом оттеснили его в угол.
Следователь сразу сбросил с себя напускную величественность:
— Ну, голубчик, попался! Не отопрешься теперь и не отмолчишься. Заживо сгниешь в Сибири!
Два каменнолицых истукана в жандармской форме подхватили и вывели умолкнувшего арестанта из следственной камеры…
Царские власти постановили выслать Бахчанова в административном порядке на пять лет в отдаленные места Сибири.
Студеным зимним утром толпу ссыльных под конвоем привели к обледенелым вагонам с решетками на окнах. Была объявлена немедленная посадка. Это распоряжение и для осужденных и для родных, пришедших на проводы, было неожиданным. Власти уверяли, что для прощального свидания будут предоставлены лишние полчаса времени. Алеша жадно искал глазами знакомых. Всё чужие, чужие…
"Неужели Таня не придет? Неужели ей не передали? А ведь могли и не передать: недаром же за все время заключения ни разу не разрешили свидания с ней…"
Конвоир с бородой, сивой от инея, уже подталкивал его к ступенькам вагона. Путаясь в казеином балахоне, он медленно поднялся в вагон. Задержался в тамбуре, оглянулся. "Неужели Таня не придет?" Тоска сжала сердце. Последний раз он смотрел на родной город, окутанный зимним туманом.
"Неужели Таня не придет?"
И вдруг увидел ее. В теплом шушуне, в вязаном белом платке поверх шапочки, бледная, полуживая, она шла по платформе, придерживая длинную юбку.
Сережа Лузаков вел ее под руку.
