По топоту и уличному шуму Бахчанов пытался определить хотя бы приблизительный маршрут тюремной кареты. Но однообразное цоканье лошадиных копыт о булыжную мостовую ничего не сказало его слуху.
Только когда цоканье сменилось стуком, стало понятно: лошади бегут по деревянному настилу моста. Но какого? Литейного? Значит, везут в "Кресты", тоже большую столичную тюрьму. А может быть, это Троицкий мост? Тогда путь лежит прямиком в крепость.
Но, вспомнив, что многих арестованных деятелей "Союза борьбы" жандармы отвезли в "Предварилку", он подумал о Литовском замке и о Пересыльной тюрьме. Впрочем, первый предназначался больше для уголовных заключенных, чем для политических, а во вторую арестантов направляли только после обстоятельного следствия.
Карета вновь покатила по булыжной мостовой, миновала какой-то мост, опять затряслась по булыжнику и вдруг встала.
— Приехали, — буркнул один из жандармов и поднял дверной крюк. С привычной ловкостью он выскочил из кареты и вскинул на плечо клинок шашки. То же сделал и другой жандарм. Третий нетерпеливо подтолкнул Бахчанова:
— Выходи.
Юноша не спеша сошел на землю и хмуро оглянулся. Что такое? Совсем рядом собор со знакомым золоченым шпилем. Значит, крепость! Легкая дрожь, как от холода, непроизвольно прошла по его спине. Но страха — никакого. Одно лишь возбужденное любопытство. Он шел спокойно, стараясь ничего не выпустить из поля зрения.
Первый жандарм заметил это.
— Трубецкой бастион — всем тюрьмам тюрьма, — сказал он не без самодовольства.
Потом перед глазами нового узника возникли картины одна мрачнее другой. Расхаживающие немые стражи. Узкий дворик с несколькими чахлыми деревцами и панелькой — место прогулок заключенных. Железная решетка при входе в двухэтажное округлое здание. В нем — затхлые каменные коридоры, полные могильной тишины. Скрип тяжелых дверей в камерах-одиночках. В одну из них водворен он. Девять шагов в длину и шесть в ширину. Высокое зарешеченное оконце смотрит в глухую крепостную стену. Она скрывает от глаз заключенного и небо, и землю, и вольный простор Невы. Унылая стена посылает скудный отраженный свет, отчего в каземате днем сумрачно, как в колодце. И все здесь приковано и привинчено: кровать, умывальник, железная доска, заменяющая стол…
Узник смотрел на свой нелепый арестантский халат, на каменные стены и вспоминал те дни, когда гулял по набережной близ крепости. Думал ли он тогда, что сам станет ее пленником?
Вечером надзиратель подал ему через окошечко в двери зажженную керосиновую лампу. Она тускло осветила только четверть каземата, по сырым углам которого прятались настороженные сумерки. Алексей сел, задумался. Кто еще тут до него томился? Может быть, неукротимо мятежный Радищев? Или пламенный певец вольности, один из первых в плеяде декабристов — Кондратий Рылеев? А может быть, здесь, склонившись у лампы, писал Чернышевский свое вдохновенное произведение? Или бессонными ночами расхаживал из угла в угол в глубоком раздумье Александр Ульянов, старший брат Владимира Ильича? Кто знает. Известно только, что все эти мертвящие бастионы, равелины и кронверки — неписаная история страданий и геройства целых поколений борцов против кровавого самодержавия.
Утомленный дневными переживаниями, Бахчанов разделся и лёг под тонкое холодное одеяло. Закрыл глаза. Сразу почему-то представилась черно-серебристая Нева при вечерних огнях и Таня, идущая с ним под руку через мост.
Едва забылся тревожным сном, как тотчас что-то разбудило его. Догадался: на соборной колокольне играли куранты. Раньше он этого не замечал, а сейчас каждые четверть часа, полчаса и час отчетливо слышал, как в мертвую тишину тюрьмы падали утомительно однообразные звуки…
Следствие "по делу мастерового Бахчанова Алексея Степанова" вел надушенный до тошноты толстый жандармский подполковник.
Медленно переворачивал он листы "дела", пытливо поглядывая на арестанта, как бы изучая его. В глубине кабинета сидел в роли "свидетеля" филер и сосредоточенно рассматривал ногти на своих пальцах.
Алексей решил молчать или, по крайней мере, все отрицать.
— Вы имели связь с политическими?
— Нет.
— Но вас видели выходящим из дома нумер семь дробь четыре по Большому Казачьему. Помните? У кого вы там были?
"Ну как же не помнить? — думал он. — Ведь они имеют в виду мой визит к Владимиру Ильичу…"
И ответил:
— Я там никогда не был…
— И у Василия Шелгунова на Ново-Александровской на сходках не бывали?
"И Василия Андреевича никогда не забуду", — а вслух сказал:
— Я не знаю, о ком и о чем вы говорите.
— Не отпирайтесь. Все равно о вас уже сказано вашими раскаявшимися друзьями…
"Нет, не поймаешь меня и на это", — решил он.
И в одно мгновение в памяти всплыли картины жизни последних двух лет.
