Бахчанов громко позвал ее. Она услышала его голос и подняла на вагон глаза, полные немого ужаса. Раскрыла рот, что-то хотела сказать, но рев паровозного гудка заглушил все. Толпа ссыльных, подгоняемая ударами прикладов, протолкнула юношу внутрь темного вагона. Под вагоном застучали колеса.
Может, кинуться к окошку? Но пробиться к нему не удалось: каждый стремился, бросить еще разочек взгляд на родной город, на близких людей. Рядом в тоске метался пожилой болезненный человек.
Он громко всхлипывал, приговаривая:
— Деточки, деточки мои…
Поезд, развив скорость, уже мчался мимо пригородов, а человек, сидя в углу, повторял, как безумный:
— Деточки, деточки мои…
Долго шел Алеша Бахчанов от этапа к этапу. Города сменялись селами, тянулись заснеженные степи, вырастали горы, леса, а конца пути все еще не было видно. У него отросла борода, опухли израненные ноги. С поезда на сани, с саней пешком снежными дорогами, по льду реки, скользкими горными тропинками, улочками глухих поселков гнали ссыльных в сибирскую глухомань. Одно это расстояние мертвяще давило на сознание и лишало воли к побегу.
Измученный голодом, стужей и тяжелой дорогой, Бахчанов всеми силами старался сохранить в себе бодрость духа. На коротких привалах он, превозмогая усталость, говорил своим спутникам:
— Товарищи, держитесь. Ведь нас и гонят-то сюда затем, чтобы казнить наш дух. А он нам нужен. Без него мы не сможем продолжать борьбу, не сумеем увидеть грядущей победы. А что народ победит, так же ясно, как ясно вот это сибирское солнце!
Однажды в пути, когда начальник конвоя особенно зверствовал, подгоняя обессиленных людей, Бахчанов запел:
Усталые, полубольные люди изумленно подняли головы. Сначала отдельные голоса, потом вся партия ссыльных подхватила песню. Здесь, на ледяных просторах Сибири, песня приобрела какую-то особую величественно-притягательную силу, действовавшую на душу даже случайных людей. Услышав, как солдат, не зная слов, тихо вторит мотиву, Бахчанов замедлил шаг и обернулся к нему:
— И ты, браток, запел?
Конвойный смутился:
— Я пою? Что ты мелешь!
И, помолчав, угрюмо добавил:
— Свое пою. От скуки. Да что ты, дьявол, пристал? Не велено с вашим братом разговаривать!..
И вот люди увидели огромную реку с безлюдными скалистыми берегами, заросшими угрюмым хвойным лесом.
Бахчанов понял: здесь и придется ему разжечь свой убогий очаг ссыльного.
Однако он не мог примириться с "тюрьмой без стен" — безмолвной и бесконечной тайгой, бесследно поглотившей столько человеческих жизней. Мысль о побеге он берег больше, чем нищий суму. Но проходил месяц за месяцем, а бежать все еще не представлялось возможным. Мешала не только бдительность властей, но и сам суровый край, являвшийся для каждого ссыльного грозным и стооким стражем.
Мало того, за свои неоднократные протесты Алексей был обвинен в "непослушании начальству" и губернатор через год приказал "дерзкого ослушника" перевести в еще более отдаленные места, куда-то к верховьям Яны.
С первыми осенними заморозками новую этапную группу ссыльных, в которую попал Алексей, погнали на север.
Днем лил дождь, вечерами налетал сильно остуженный ветер, ночами на землю ложился иней. Неказистые шерстистые лошаденки еле тащились по грязному размытому тракту.
Голодный Алексей сидел в телеге вместе с товарищами по несчастью и дрожал в своем промокшем суконном халате. Попытка согреться ходьбой окончилась плачевно: сшитые на живую нитку коты на ногах намокли, расползлись, завязли в холодной дорожной грязи; пришлось взять их в руки и некоторое время бежать за подводой босым. Близость пристанища мало радовала. Этапные бараки были отравлены спертым зловонным воздухом и заражены паразитами.
Бесконечно длинный путь, полный жестоких лишений и переживаний, надламывал здоровье самых выносливых. На одном из этапов Бахчанов заболел тифом и в пути впал в забытье. Начальник конвоя вынужден был довезти его до ближайшего этапного лазарета и там оставить до выздоровления. Помещение только по названию считалось лазаретом. На самом деле это была самая обыкновенная этапная камера, без коек, без посуды, без притока свежего воздуха. Больные лежали на простых соломенных матах, прикрывшись арестантскими балахонами. Никакого лечения и никаких медикаментов тут не было. Каждый больной мог рассчитывать только на силы своего организма. Выздоровеет невольник — его счастье, помрет — похоронят без сожаления. Это, собственно, и должен был свидетельствовать время от времени наезжавший фельдшер.
