По дороге он разъяснил, что Тушкова — богатая вдова, пользующаяся личным благорасположением одного влиятельного лица в Петербурге. Это обстоятельство позволяет ей слыть "свободомыслящей". Она охотно предоставляет свой салон для званых четвергов. При этом нисколько не гнушается и поднадзорными, поскольку среди них есть и "светила" петербургской интеллигенции.
— А как смотрит на эти четверги здешняя полиция?
— Смиренно. Вроде соблюдает нейтралитет, — засмеялся Сербин. — Такова сила таинственных связей мадам Тушковой. Кстати, благопристойная причина сегодняшнего "четверга" — разговор о подворной статистической карточке. Это единственная пока легальная возможность для нашего брата встретиться с более или менее значительным кругом нужных для нас лиц к переговорить о деле. Едемте.
Бахчанову теперь было все равно. Он устал, и ему хотелось посидеть в тепле.
Он был представлен хозяйке дома как представитель "глубокой провинции", где тоже "теплится неугасимый огонь общественной мысли", как витиевато сказал Сербин Тушковой. Толстая, рослая, с величественным выражением на самодовольном и лунообразном лице, она действительно оправдывала прозвище, пущенное по ее адресу.
Бахчанов был рад поскорее избавиться от церемокии знакомств и с удовольствием бухнулся в мягкое кресло.
Рядом сидели какие-то незнакомые люди, покуривали, беседовали.
Его поразила та сравнительная непринужденность, с какой здесь шли разговоры о политике, точнее — по истории политики. Было ли это следствием большого числа поднадзорных, положение которых способствовало их смелости ("мокрому ведь дождь не страшено), или в самом деле дом Тушковой был застрахован от любопытства двуногих ищеек, — неизвестно.
Хозяйка дома представила нового гостя:
— Петр Евгеньевич Солов…
Много уплыло воды с тех пор, как Бахчанов встречался с этим человеком, а Солов как будто бы не изменился внешне: все тот же холодный взгляд свысока, все те же барские манеры, разве только в одежде его было что-то "заграничное".
— Это и понятно, — говорил Сербии, — ведь сей либеральствующий молодчик залетел к нам проездом из Западной Европы. Причем один из наших остряков успел мне шепнуть, что Солов ищет богатую невесту, чтобы поправить пошатнувшиеся дела своего родителя. "Анна Иоанновна", конечно, немолода, но, учитывая ее движимую и недвижимую собственность…
— Вы думаете, что…
Сербин с полуслова понял его вопрос и только иронически усмехнулся.
"Интересно знать, — думал Бахчанов, с неприязнью наблюдая за артистическими жестами Солова, — узнал бы он меня, если бы я напомнил ему о блинах за Невской заставой? Вряд ли. Ведь это было так давно, и потом — что ему за дело до какого-то безымянного практика социал-демократического движения? Тем лучше. Отдохнем, подремлем, пока "барин" краснобайствует".
Подавляя зевоту, Бахчанов начал было поудобнее устраиваться в своем кресле, как вдруг обратил внимание на соседа справа, лохматого человека в пенсне. Он сидел, вытянув длинные ноги в рыжих: штиблетах, и, слегка заикаясь, рассказывал что-то о жирондистском вожде Верньо.
— Да, господа, — говорил он, — такому оратору можно только позавидовать. Красноречие его, по словам историка Ламартина, было даже не искусством, а самой природой. Но, к сожалению, его характер был ниже его ума.
— Но можно ли жирондистам отказать в мужестве на эшафоте, Юлий Осипович? — спросил сидевший напротив рассказчика собеседник, похожий на купца.
Бахчанов, убаюканный монотонной речью рассказчика и теплом комнаты, закрыл глаза: ему захотелось подремать вот так, сидя в удобном кресле.
Он не помнил, сколько времени находился в дремотном состоянии. И только легкое прикосновение руки Сербина мигом вернуло его к действительности. Кругом, в густых клубах табачного дыма, кипел какой-то шумный разговор, а "гвинеец" тихо проговорил:
— Пора.
Уже на улице, зябко кутаясь в свое брезентовое пальто, Бахчанов спросил:
— А кто это возле меня так жарко отстаивал жирондистов и умалял роль якобинцев?
— Разве не знаете? Это бывшие участники центральной группы петербургского "Союза борьбы". Один — Мартов, он тут проездом из Сибири в Полтаву, а второй — Потресов.
— Мартов — это тот, который рассказывал о вожде жирондистов?
— Да, тот.
— И тоже хочет видеть Владимира Ильича?
— Да уж кто упустит такую возможность!
— А куда мы сейчас направляемся? Разве не к нему?
— Плыви, мой челн, по воле волн, куда влечет тебя судьба! — засмеялся Сербин, подхватывая Бахчанова под руку. — Сейчас ко мне. Ужинать, отдыхать. А завтра, чуть свет, на одну явочную квартиру.
До рассвета, казалось, было еще далеко, и небо все горело в ярких звездах, когда они вышли из дому.
Улицы Пскова тонули в промозглой тьме. Редкие керосиновые фонари едва освещали дорогу. Чтобы не попасть в поле зрения зорких квартальных или бодрствующих дворников, нарочно держались более темной стороны. Сербин ориентировался в сумерках, как сова.
— Осторожнее, тут яма! — говорил он, поддерживая Бахчанова под руку, или: — Не оступитесь, здесь канава!
