— Леонид Петрович Радин — один из талантливых учеников нашего знаменитого химика Менделеева, народоволец, ставший затем социал-демократом. Он тоже отбывал ссылку в Яренске. До Нижнего мы ехали вместе, а теперь вот разъедемся. Но если ты ничего не слыхал о Радине, так слышал его песню:
— Ну как же! — воскликнул Бахчанов. — Это одна из самых любимых.
— А знаешь ли, что эта песня написана им в одиночной камере Таганской тюрьмы? Он сочинил не только текст, но и боевой мотив…
И Савелий рассказал, что Радин был арестован года четыре тому назад с деятелями только что организованного московского "Рабочего союза". Отсидев год в одиночке, Радин полубольным был сослан в Вятскую губернию в город Яренск, где окончательно потерял здоровье.
Убедившись в том, что Радин уже более не страшен самодержавным порядкам, царские власти "милостиво" разрешили ему переехать в Ялту.
И вот в душном накуренном зале третьего класса, в ожидании поезда, сидел на продавленной корзине человек в черном пальто, с желтым и худым лицом, как бы утонувшим в громадной черной бороде с проседью.
Бахчанов снял перед этим человеком шапку и поклонился ему:
— Низкий поклон вам, Леонид Петрович, за вашу мужественную песню!
Радин поднял на говорившего печальные глаза, когда-то сверкавшие огнем молодости и энергии, и тоже снял шапку.
До второго звонка они немного поговорили, прежде чем расстаться. Сейчас Радин больше толковал о теплом море, о благоуханном воздухе юга. Спрашивал Бахчанова: не бывал ли он в тех краях? Чувствовалось, что больной старается поддержать в себе очень скользкую надежду если не на исцеление, так хоть на некоторое отдаление неизбежного конца. Бахчанов не рассеивал этих иллюзий.
Но смерть уже шла по пятам славного солдата революции и, как потом выяснилось, настигла его у самой Ялты…
Дорога от Нижнего показалась бы Бахчанову мучительно долгой, если бы не картины природы, овеянной животворным дыханием весны.
Из окна поезда видно было, как на могучем волжском просторе дыбятся отколовшиеся ледовые плиты, как медленно они поворачиваются по течению реки, громоздятся друг на друга и, сверкая на солнце, плывут белыми медлительными караванами. Дальние леса уже скинули с себя зимние одежды и теперь стояли черной обнаженной стеной. Только в безлюдных полях еще лежали островки пожелтевшего снега, насквозь промоченного водой, да в низинах бежали резвые ручейки. Мимо мелькали серые деревушки, черные огороды, колодезные журавли. Проселочные дороги были залиты нескончаемыми синеватыми лужами. И сколько раз в этом непроходимом разливе встречались телеги с убогой поклажей, за которыми тащились усталые этапники в рваных зипунах и густо облепленных грязью лаптях. Понурые конвоиры в мокрых солдатских шинелях плелись вслед за всеми, держа как попало на плечах винтовки.
На полустанках и коротеньких остановках Бахчанов выходил в тамбур, с упоением вдыхал всей грудью первые ароматы бесконечных просторов и с радостью вслушивался в журчащие трели невидимых жаворонков. Он был несказанно тронут и радостно удивлен, когда на одном из полустанков крестьянские ребятишки кинули ему букетик голубой перелески.
— Ловите, дяденька!
Но вот наступает желанный миг. Беглец выходит в Пскове и месит ногами дорожную грязь Застенной улицы. Обильно каплет вода с крыш. Нестерпимо ярко блестит в нежной синеве солнце. В свежем сыром воздухе благоухают клейкие почки бесчисленных тополей и берез. На деревьях, омытых первыми дождями, ликующе щебечут птицы. Со всех старинных звонниц несется колокольный перезвон.
В городе престольный праздник. По сему случаю принарядились купчихи, а "фараоны", выглядывающие подобно цепным псам из постовых будок, надели на свои грязные ручищи белые стираные перчатки.
"Старообрядцев" разыскивает неподалеку от развалин древних стен нужный дом и стучится в дверь одной квартиры.
Женщина, открывшая дверь Бахчанову, удивленно смотрит на него.
— У вас жил фельдшер Духов? — спрашивает он.
— Кто вам сказал? — настораживается хозяйка.
— От вашего знакомого Казанцева я слышал, — продолжает Бахчанов, глядя ей в лицо.
— Которого же Казанцева? — переспрашивает женщина и шире приоткрывает дверь.
— Да того самого, что писал вам заказное письмо.
Условный пароль окончательно рассеивает остатки сомнения, и гость тотчас же приглашается в дом.
— Трудновато узнать меня, — говорит Бахчанов, проводя рукой по бороде.
В комнате на него отчужденно смотрят две девочки.
— Люда, Женя, принесите посуду! — распоряжается хозяйка квартиры и озадаченно спрашивает Бахчанова: — А в самом деле, где же мы встречались?
— На Третьей роте у Ванеева. Припоминаете?
— У Ванеева?! Да, да, теперь узнаю! Помню, тюк бумаги вы откуда-то с Васильевского принесли в самый ливень.
— А чтобы бумага не расползлась, я ее пиджаком, — рассмеялся Бахчанов.
— А сами до нитки промокли… Но как вы изменились! Я даже не сразу признала вас.
Разговорились. Первый вопрос, конечно, о Владимире Ильиче. Счастливое стечение обстоятельств: оказывается, он тоже в псковских краях, здесь, в городе.
