Когда Йон выбирал новую комнату с доньей Беатрис, женщина сообщила, что завтра ему принесут несколько костюмов на выбор, и дала на время один из новых костюмов Матео. Но покидать комнату без своей собственной одежды донья Беатрис ему запретила, хоть было и не понятно почему, ведь костюм Матео пришелся Йону в пору. Раньше ему и не приходилось так одеваться – белоснежная рубашка, красивый полосатый галстук, темно-синие прямые брюки, такого же цвета жилет и накинутый поверх него пиджак. Все как у настоящего сеньора. Мама была бы в восторге от его нового вида. Йон и сам был в восторге, и ему не терпелось с кем-то поделиться или даже похвастаться. Он ждал Ивана, но друг в тот вечер так и не пришел, и Йон терялся в догадках всю ночь, выкуривая одну сигарету за другой. Заснуть он не мог очень долго. Эта ночь стала ночью размышлений. Он думал о многом – о доне Хавьере, который всегда к нему по-доброму относился и даже однажды защитил от нападок дворецкого. Он думал о маме, которая столько лет хранила секрет его происхождения, об Альбе, которая оказалась его двоюродной сестрой, о своей любви к ней (а была ли эта любовь вообще?), об Иване, с которым он прожил бок о бок почти всю свою жизнь.
И только после этой ночи активных размышлений он в полной мере осознал, что сейчас все действительно будет не так, как было раньше.
***
Рано утром в комнату Йона пришла Альба. Вид у нее был очень усталый. Под глазами залегли темные круги, которые не смог скрыть даже толстый слой пудры. Очевидно, она, как и Йон, не спала полночи, переживала все трагедии снова и снова и думала о том, кем для нее на самом деле является Йон.
Когда вошла Альба, Йон сидел в плетеном креслице за столиком и смотрел на вчерашние цветы. Сегодня он проснулся около полудня, потому что уснуть смог только тогда, когда еще совсем недавно просыпался вместе с остальной обслугой и готовился к работе, а именно в половине шестого утра. Никогда в жизни Йон так поздно не засыпал, и так поздно не просыпался, и от этого на душе отчего-то было беспокойно. Сегодня он даже не позавтракал, и хоть время завтрака уже давно закончилось, Йон знал, что если он попросит, то ему принесут что угодно. Но от одной только мысли о еде живот болезненно скручивало. И единственное, чего молодому человеку хотелось, – вот так вот сидеть в креслице, не шевелясь, смотреть на вазу с цветами и видеть вместо неё свою пропитанную ложью жизнь.
Йон не сразу заметил, что находится в комнате не один. Альба прошла тихо, забыв о том, что входить в комнату без стука неприлично, и опустилась в кресло напротив него. Черные траурные юбки прошелестели, но Йон больше не слышал в подобном звуке богатства, это был звук скорби и потери. Все Гарсиа были обернуты черными одеждами. Все, кроме него. И теперь Йон понял, почему донья Беатрис сказала ему не выходить из комнаты, пока у него не появится новая одежда. Выйти без траура, когда половина членов твоей семьи была зверски убита, было оскорбительно и бесчеловечно.
– Как ты после всего, что произошло? – тихо спросила Альба.
При виде старой подруги сердце защемило, но Йон постарался не показывать, что ее появление как-то на него подействовало.
– А как ты думаешь? – ответил он вопросом на вопрос.
– Я и представить не могла, что все обернется так. Думаешь, мои родители знали об этом и потому запрещали нам общаться?
– Вряд ли. Твой отец об этом точно не знал. Но моя мама знала, как она могла не знать?! Она говорила, что мы никогда не сможем быть вместе. И теперь я понимаю, что дело было вовсе не в том, что мы с тобой из разных миров, а в том, что… Ты сама понимаешь.
– В том, что мы с тобой кузены, – договорила Альба. – Думаю, твоя мама была права. Не нужно было всего этого на балконе…
– Согласен.
– Мы не знали. Но теперь знаем, и продолжить не можем, ты же понимаешь.
Йон кивнул. Было больно. Но он поймал себя на мысли, что возможно и не любил Альбу так, как мужчина любит женщину. Может, это была другая любовь, любовь к сестре или к другу. Но кто вообще поймет, что нужно этому мешку с костями, в котором каждый из нас заточен?! Однако тогда, на балконе, Йон почему-то думал не так. Тогда он больше всего на свете хотел ее поцеловать. А сейчас мысль о поцелуе вызывала лишь отторжение, и молодой человек не верил, что когда-то мог думать иначе.
– Я рада, что Беатрис помогла тебе с комнатой. Теперь ты член нашей семьи и, в общем, не стесняйся. Я попробую переубедить отца, вчера он закатил истерику по этому поводу, но, думаю, он все поймет. Ты же не виноват.
– Тебя даже не смущает, что твой отец не получил отель?
– Мне все равно. Я думаю, что из отца получился бы хороший управляющий, но если бы он был владельцем, это значило бы, что после него владельцем стал бы Лукас. А брат довольно избалованный ребенок, в этом бабушка была права. Лукас бы все потерял.
– А я? Я в этом ничего не смыслю. Как я смогу удержать отель на плаву? Почему об этом никто не подумал?