Она покинула машину и очень быстро скрылась в дверях отеля. А Адель тем временем резко повернулась к Йону с провокационным вопросом:
– А чего ты так боишься туда идти?
– Меня выставили. И я не думаю, что разговор Альбы с доньей Канделарией как-то это изменит.
– То есть она просто вот так взяла и сожгла твои документы?
– Да.
– Очень странно и непонятно. Но знаешь, если донья Канделария не вернет тебя в отель сейчас, ты всегда можешь появиться там как гость. Не пустить они тебя не смогут.
– У меня нет ничего. В том числе и денег. На что я буду жить в этом отеле?
– Тебе повезло, потому что у меня денег много. Могу снять тебе номер, и только пусть попробуют что-то сказать в ответ мне, дочери префекта департамента Орн. Да это же будет международный скандал!
– Даже не думай об этом, – отрезал Йон, немало удивленный таким предложением французской гостьи. – Я не буду жить за чужой счет.
– Йон, подумай хорошо. Ты сам сказал, что у тебя ничего нет. Где ты будешь жить? Они лишили тебя всего, что по праву должно принадлежать тебе! Неужели ты за это не хочешь побороться? – пыталась вразумить его Адель, даже уже не замечая, как свободно они могут друг с другом говорить.
– Я не думаю, что у меня есть шанс выиграть в борьбе с ними.
– А не надо думать. Ты попробуй хотя бы. К тому же много кто будет на твоей стороне.
– Кто, например?
– Ну мы с Альбой это точно. Думаю, донья Беатрис тоже. Возможно, Иван, он ведь твой лучший друг…
– Иван вряд ли, – перебил её Йон. – Вчера мы с ним очень мило побеседовали, и он ясно дал понять, что не желает больше со мной говорить.
– Мы сегодня с ним говорили, и надо сказать, что вел он себя очень странно. Судя по рассказам Альбы о вашей с ним дружбе, я просто не верю, что он стал относиться к тебе как-то по-другому. С ним что-то произошло. И лучше нам выяснить, что именно.
– Ты думаешь, его могли запугать? Купить его точно не могли, я уверен. Но что если его действительно запугали?! – осознал Йон, и ненависть ко всей этой семье чертовых аристократов – его семье – болезненно забурлила внутри. Как они могут вообще так обращаться со своими родными? Пусть другими, выросшими не так, как росли они, но все-таки родными. Что это за люди и где вся их человечность?
– Надо это выяснить. Будь уверен, до правды мы доберемся.
Альба долго спорила с бабушкой, до хрипоты в голосе убеждала, что Йон имеет такое же право на жизнь в отеле, какое имеют все остальные Гарсиа, с красными от злости щеками она настаивала, чтобы его немедленно вернули домой и попросили у него прощения. Но донья Канделария была непреклонна, отвечая жестким тоном, что возвращать Йона она не собирается. Чем дольше они спорили, тем слабее становились аргументы женщины и тем труднее ей было сохранять свою холодную выдержку, скрывавшую под собой глубокий страх за собственную жизнь.
– Но как вы можете так поступать со своим внуком?! Это же глупо! Выгнать его за то, что он выпил! Да и не где-то на людях, как делает Лукас, а в своей комнате! – восклицала Альба, эмоционально размахивая руками.
– В своей комнате он разгромил мебель. Зачем нам нужен такой неуравновешенный владелец, который наверняка разгромит отель, когда поймёт, что он целиком и полностью принадлежит ему?
– Вы его совсем не знаете! – протестовала девушка. – Это несправедливо! Хотя бы просто позвольте ему жить тут, как и всем нам. Зачем вам его выгонять, ему же совсем некуда идти!
Донья Канделария хотела привести ещё какой-нибудь притянутый за уши аргумент, но ответить не успела, потому что в кабинет разъяренным ураганом ворвалась донья Беатрис, которая прямо с порога начала кричать:
– Как вы могли это сделать! Только что услышала, как Лукас и Хоакин глумились над Йоном в коридоре и говорили, что больше он нас не побеспокоит и что вы об этом хорошо позаботились. Как вы могли! Вы очернили память своего сына Хавьера и память мужа дона Игнасио! Надеюсь, что Бог вас за это накажет!
– Я не позволю говорить таким тоном в моем кабинете! – зарычала донья Канделария, с размаху ударив по столу. Мало ей было негодующей внучки, так ещё и наглая невестка явилась. И обе вдруг решили её обвинять и проклинать. Все-таки она владелица отеля и его временная управляющая, ко всему прочему еще и глава семьи. Не последний она здесь человек, и вправе принимать такие решения, какие по её мнению окажут благотворное влияние на отель и на всю семью. – То, что я сделала, обсуждению не подлежит. А теперь обе уходите прочь! Не желаю вас больше видеть.
– Если вы не признаете Йона снова, то его признаю я, – выставила ультиматум донья Беатрис, и это заявление заставило донью Канделарию сжаться в комок в своём кожаном кресле. Нужно было применять другую тактику, а иначе эта своевольная дама уничтожит весь отель, всю семью и саму донью Канделарию.