Отель слишком большой, в нем много комнат, много всяких тайников – неизвестно, куда Хоакин мог запрятать документы. Пока эти документы не найдены, вся семья находится под угрозой. Под угрозой находится и жизнь доньи Канделарии, и просто так мириться с этим женщина не могла. В голове вертелось множество вопросов. Действительно ли Хоакин был способен отправить мать на эшафот? Действительно ли мог лишить всю семью дома, если бы он достался официанту? В частности, лишить дома себя самого – пошёл бы он на это? Донья Канделария не знала, но была уверена, что порой отчаяние может заставить человека пойти на что угодно.
***
– Как-то они слишком долго говорят, – заметил Йон, поглядывая на двери отеля и надеясь, что вот-вот из них выйдет Альба. Но в течение двадцати минут она так и не показалась. Зато неожиданно показался кое-кто другой и стремительно понесся в сторону оставленного у входа автомобиля, где, притаившись, сидели Йон и Адель. Впрочем, таиться им больше не было смысла, потому что они оказались уже давно обнаружены.
Огромный кулак постучал по стеклу двери пассажирского сидения, где сидел Йон, а после пророкотал строгий голос дона Хоакина:
– Немедленно покинь автомобиль!
– Простите, но по какому праву вы выгоняете нас из машины? – встряла Адель, ловко высунув голову в открытое окно и посмотрев на дона Хоакина с вызовом.
– Мадемуазель, к вам это не относится. Я обращаюсь к Йону. Автомобилем имеют право пользоваться только гости отеля или работники, выступающие в качестве водителей. А ты, молодой человек, ни к тем, ни к другим не относишься, так что выйди из машины и покинь территорию отеля! – Дон Хоакин открыл дверцу, взял Йона за ворот пиджака и вытащил его из салона, как безвольную куклу. Сил на сопротивление у юноши просто не было.
Адель выскочила следом, резко распахнув дверь и едва не сбив ею дона Хоакина. И очень пожалела, что только едва. Девушка была до глубины души возмущена такой наглой несправедливостью, а потому схватила ошалелого Йона под локоть и начала с чувством говорить:
– Кажется, вы хотите, чтобы сейчас здесь разразился скандал? Как вы смеете выгонять меня и моего молодого человека мсье Йона из машины? И, надо заметить, из машины, которую мы арендовали. Что скажут остальные гости отеля, если я буду об этом говорить или, того лучше, сообщу об этом прессе? Думаете, кто-то будет сюда еще приезжать после того, как станет известно, как вы тут обращаетесь со своими гостями?
– Мадемуазель, лучше не вмешивайтесь в это дело. Не нужно ломать комедию, мы все прекрасно знаем, что все это не так и что вы этого делать не станете.
– Это почему же? Думаете, я на такое не способна?
– Нет, потому что если вы проболтаетесь об этом хоть одной живой душе, то дружок Йона моментально лишится всего, что я ему дал. Если Йону до сих пор дорог Иван, то он незамедлительно покинет отель и больше тут не появится.
– Вы не посмеете этого сделать! – изумленно воскликнул Йон.
– Думаешь? Я получил все, что хотел. Иван мне больше не нужен. Мне ничего не стоит лишить его фамилии и выгнать из отеля с плохими рекомендациями, чтобы больше ни в одном отеле и ни в одном поместье он не смог отыскать похожую работу. Сейчас он счастлив, у него есть все, что только он пожелает. Даже девушка, сеньорита Эухения, может ты не знал, но с сегодняшнего дня они официально пара. Возможно, вскоре они захотят пожениться. И я не буду против, даже помогу им со свадьбой. Так что решай – хочешь ли обречь друга на такую же жизнь, на какую ты обрек себя, или же хочешь, чтобы он был счастлив? Теперь его судьба в твоих руках.
– Ну вы и сволочь! – прошипел Йон. Злость резко вселила в него силы, и он кинулся в сторону дона Хоакина, замахнувшись левым кулаком. Адель вовремя успела его задержать, чтобы он не прибавил к своим многочисленным неприятностям еще одну.
Дон Хоакин даже бровью не повел – потрёпанный, испачканный землей и еле стоящий на ногах Йон вряд ли бы стал для него серьезным противником.
– Вас, мадемуазель, это тоже касается, – продолжил говорить мужчина. – Вздумаете селить его тут за свой счет, я моментально воплощу свою угрозу в жизнь. И даже не смейте сомневаться, что я не посмею этого сделать. Посмею, и еще как!
Вспышка злости вселила в Йона силы лишь на секунду, а после ему стало тяжелее в два раза. Слабость в теле, болезненная пульсация в покалеченной руке и раненом плече, шок от нападения на кладбище и боль от дикой несправедливости – все это смешалось и подействовало на тело Йона весьма плохо. Перед глазами все поехало, лоб покрылся холодной испариной, а кровь отлила от лица. Сознание он, однако, не потерял. Сколько физической боли должен испытать человек, чтобы отключиться – Йон знал. Недавно он проверил это на своей шкуре, когда убийца прострелил ему плечо. Сколько боли душевной в состоянии вынести человек и не потерять себя – этого Йон уже не знал. Но чувствовал, что ещё чуть-чуть – и от той жалкой горстки песка, в которую превратилась его душа, вскоре не останется ничего. И собирать себя будет просто не из чего.