— Да, уж догадываюсь. Припомнила наш с вами разговор и поняла – вы же меня проверяли. Видимо, экзамен я не выдержала. Мне даже любопытно, что же такого невероятного Анечка вытворяла с братцем этой, как ее, Жени Гриневой?
— Григорьевой, — машинально поправил Яков Платонович. — И дело здесь вовсе не в спиритизме. Просто Анна Викторовна очень трепетно относится к тем, кто обращается к ней за помощью. Она бы ни за что не перепутала фамилию. И уж точно не забыла бы, что убийцей был не брат, а отец Григорьевой.
— Как вы ее хорошо знаете, да как бойко защищаете. Преданный рыцарь. А знаете, что я успела понять за то недолгое время, что была ею?
Штольман посмотрел на нее с подозрением, но ничего не ответил. Тогда она продолжила:
— Когда я поцеловала вас, вы удивились. Анечка не балует вас. Но вам ведь хотелось. Очень хотелось. Я в этом толк знаю.
Мужчина отвернулся. Теперь, вспоминая сегодняшнее утро, он больше не испытывал радости и будоражащего кровь восторга, он чувствовал стыд за себя, вину перед Анной и недовольство этой женщиной, сидящей сейчас перед ним. Она выставила его дураком, сыграла на его чувствах к Анне, но корил он больше себя, чем ее. Он вернулся к своему стулу за столом и сел. Затем достал из внутреннего кармана сюртука фотокарточку, положил ее на стол и придвинул к Заре.
— Это ваша мать?
— Да, — взгляд девушки потеплел. Она осторожно взяла фотографию в руки и с нежностью провела пальцами по лицу запечатленной женщины. — Теперь понимаю, откуда интерес к моему кулону.
Перед Штольманом вдруг возник новый, уже третий, образ Зары, будто она сбросила очередной защитный слой. Следователь почувствовал, что наконец-то видит настоящую госпожу Керимову. Девушка перестала играть, не пыталась манипулировать, а, с грустью глядя на карточку матери, заговорила спокойно и, как показалось ему, искренне. Раньше она жила с матерью в таборе у того самого барона Косанского, что нынче прибыл в Затонск. Он ей никогда не нравился, не нравились его устои и порядки, но она смиренно терпела ради матери. Однако после ее смерти Заре стало совсем невмоготу оставаться там, она хотела уйти, но Косанский потребовал отступные. Денег у девушки было немного, и он забрал кулон ее матери. Тогда она решилась выкрасть его и сбежать. В то время в городе как раз останавливался цирк, к ним она и подалась. Но больше ничего она не крала.
— Я взяла только кулон. Чужого мне не надо. Я не врала, когда сказала, что это семейная реликвия. Он уже много поколений передается в нашей семье от матери к дочери.
— Стало быть, всему виной нелепая случайность: вам не посчастливилось сбежать из табора именно в ту ночь, когда грабители решили обчистить вашего барона. Разумеется, Косанский подумал на вас. Но с чего он решил, что у вас был сообщник?
— Понятия не имею. Я сама узнала об этом ограблении только здесь в Затонске. Я думала, они охотятся за мной из-за кулона.
— Вы же говорили, кулон не имеет особой ценности.
— Для него нет. Я полагала, что он делает это из принципа, дело чести.
— И вы решили скрыться от него таким вот образом, — Штольман указал рукой на ее тело.
— Отчаянные времена требуют отчаянных мер, — пожала она плечами.
— Вот что, госпожа Керимова, с этого момента с играми покончено. Необходимо будет вернуть все на свои места.
Девушка поджала губы и посмотрела на следователя как на врага.
— С бароном я договорюсь, — поспешил он успокоить ее. — Ему нужны его драгоценности гораздо больше, чем вы и ваш кулон. Осталось только найти их. Помогите мне. Вы жили среди циркачей четыре месяца, неужели ничего не заметили?
Зара задумалась. Она действительно желала помочь фараону, ведь он обещал ей избавление от ее главной проблемы. С тех пор, как умерла мать, никто не заботился о ней, не предлагал свою защиту. А Штольману она отчего-то верила.
— Я мало с ними общалась. Вообще старалась не привлекать к себе внимание. Не знаю, — она пожала плечами, — я бы могла подумать только на Нимфу.
— Почему? — Якову Платоновичу нравилось, что ее предположение подтверждает его догадку.
— Слишком много у нее нарядов, украшений, туфелек, — она презрительно вздернула нос, перечисляя богатства гимнастки, и Штольман уловил нотки типичной женской зависти и недоброжелательства к даме, одевающейся модно и со вкусом. — Всегда такая лощеная, ухоженная. Откуда только деньги берет?
— Это всё?
Разочарование в его голосе ударило по ее женской гордости.
— Увы! — бросила она высокомерно. — А если вам надо больше, попросите вашу Анну с ее уникальным даром помочь вам.
— Косанский похитил ее. Он требует вернуть драгоценности.
— Похитил? — Зара изумленно распахнула глаза, совсем как Анна, и выпрямилась на стуле, едва не вскочив с него.
— А чему вы удивляетесь? — невесело усмехнулся Штольман. — Не прикидывайтесь, будто не знали, чем обернется для нее весь этот ваш… обмен телами.
Девушка все же поднялась на ноги, сделала пару шагов и вновь обернулась к следователю.
— За нее боретесь вы. За меня бы никто пальцем о палец не ударил. Верните ему драгоценности, и я верну вам Анну. Ну, то есть верну ей ее тело.
