Эта потрясающая трагическая актриса очень скромно, почти незаметно, начала свой творческий путь. В Консерватории она получила лишь второй приз за пение и не пользовалась любовью критиков. Не сумев покорить Париж, она работала в Брюсселе. Там и заметил ее Рейер и пригласил играть в «Сигурде» в Ла Монне[46]. Роль Брунгильды стала настоящим триумфом, и новая примадонна вернулась в Париж играть роли героинь в операх.
Роза Карон, высокая и стройная, не могла похвастаться классической чистотой черт, но она обладала бóльшим: у нее был странный характер, немного дикий, в ней словно вспыхивали яркие огни… Она восхитительно, умело передавала эту черту своим персонажам. Ее искусство было элитарным, каждый раз, когда я слушала ее исполнение в «Саламбо» или «Валькирии», меня охватывали самые противоречивые и глубокие чувства.
Еще большее впечатление на меня произвела ее роль Дездемоны в тот незабываемый вечер, когда на премьере «Отелло» присутствовал Верди. Все в Опере восхищались Розой Карон, а больше всех господин Плюк. Она очень ценила опытность Плюка и перед тем, как начать репетировать роль, советовалась с ним обо всем, что касалось мимики и жестов. Однажды вечером, когда на сцене шел «Сигурд», я осталась за кулисами после того, как выступила в роли маленького скачущего кобольда, чтобы посмотреть на великую артистку в роли Брунгильды. Из своего уголка я увидела Плюка, который, тоже спрятавшись за кулисами, смотрел на сцену и, казалось, пребывал в совершенном экстазе. Он подошел ко мне и тихо сказал: «Какое мастерство, какой образ, какие движения! Посмотри на эти прекрасные руки! Посмотри, как всего лишь одним жестом она может выразить все величие воительницы!» Плюк произнес эти слова с таким жаром, что я стала подозревать, что он втайне влюблен в Розу Карон. То, что он режиссер, не означало, что он перестал быть мужчиной… Конечно, он бы никогда не осмелился признаться в своих чувствах, я не могу представить, чтобы он бросился к ногам певицы и открыл перед ней пламень своих желаний, это бы очень ее смутило. Нет, сердце Плюка, словно в стихотворении Арвера[47], хранило свой секрет…
Я хорошо знала Массне, впервые увидела его, когда ставили оперу «Маг», либретто для которой написал Жан Ришпен. Композитор и либреттист присутствовали на всех репетициях вместе с Педро Гайяром. Закончив репетировать свою маленькую роль, я присоединилась к ждавшей меня Зенси, которая пряталась в глубине зала и очень любила смотреть, как ставят новые оперы. Но директор меня заметил и посадил рядом со знаменитостями. Мадам Массне почти всегда сопровождала мужа, но впоследствии, когда репетировали «Таис», уже не появлялась. Все были уверены, что Массне без ума от Сибилл Сандерсон, этим и объясняли то, что мадам Массне предпочитает оставаться дома.
Лицо счастливого автора стольких успешных сентиментально-лирических произведений было светлым, приятным, выражение глаз — нежным, голос — мягким. Довольно худощавый, невысокий и очень нервный, он никогда не стоял на одном месте, ходил взад и вперед вдоль кресел, выходил из зала, возвращался… Остроумия ему тоже хватало. Его слова о Сен-Сансе всем известны. Я напомню, если вы вдруг забыли. Однажды кто-то его спросил, почему он всегда говорит о Сен-Сансе столько хорошего, в то время как тот говорит о нем столько дурного. Массне ответил: «Вы хорошо знаете, что все мы обычно говорим противоположное тому, что думаем».
Жан Ришпен, тогда лет сорока, производил впечатление человека, обладавшего какой-то дикарской силой и красотой. Я вспоминаю его римский профиль, горящие глаза, крупный подбородок, тонувший в звериной бороде фавна, круглую голову, увенчанную густыми локонами, как у Тита или Марка Аврелия… Прибавьте к этому широкие плечи, могучий торс, всепоглощавшую страсть к жизни! Это был великолепный образец человеческой мощи. Писатель служил матросом, работал грузчиком, рабочим и не скрывал этого. Его первым известным произведением стала «Песнь оборванцев», взорвавшая общественное мнение, за что ему грозило тюремное заключение в тюрьме
