Спустя некоторое время он принес мне рукопись, озаглавленную: «Портрет. Для Клео де Мерод». Десять больших страниц, от начала до конца покрытых его странным почерком, легким, воздушным, причудливо сплетавшим буквы, словно лианы. Этот текст, который я выучила наизусть, был восхитителен. Словно лавина из расплавленного золота удивительных мыслей ползла по извилистому руслу стилистических изысков, волнующих поэтических образов и ситуаций, где каждое слово многозначно. Если бы я умела предсказывать, то прочла бы в этом своем портрете, составленном из прекрасных мерцающих слов, похожем на мозаики Равенны, великое литературное будущее автора. Я бережно хранила этот великолепный драгоценный подарок, свидетельство особого отношения, чем я могла по праву гордиться. Увы! Я прятала его недостаточно хорошо, во время последней войны его у меня украли вместе со многими другими ценными документами. Эту потерю я очень переживала.
Во время коротких каникул мы с моими двумя друзьями почти перестали видеться. Они почти никуда не ходили и вообще редко выезжали из Мов, полностью погруженные в работу. Ан увлеченно сочинял музыку, Пруст заканчивал свою первую книгу «Утехи и дни», для которой Мадлен Лемер[49] нарисовала много акварельных иллюстраций: цветочные гирлянды и букеты в модном тогда стиле «китайского веера». Вскоре это произведение было опубликовано с прекрасным предисловием Анатоля Франса. В нем мэтр отмечал необыкновенный талант молодого писателя, а о Мадлен Лемер написал так: «…Расточающая своей божественной рукой розы и росы»[50].
Другого случая встретиться с Марселем Прустом мне не представилось, спустя некоторое время он почти совсем перестал выходить из дома, сражаясь с тяжелой болезнью. Я же, постоянно разъезжая по гастролям, лишь наездами бывала в Париже. Я никогда не переставала поддерживать самые теплые отношения с Рейнальдо, виделись мы лишь изредка, но всегда писали друг другу письма. Вы можете догадаться, с какой радостью я следила за его блестящей карьерой.
Для того чтобы перейти в разряд «корифеев», нужно было пройти экзамен на сольное выступление. Мне повезло, и мое соло понравилось, так что я перешла еще на уровень выше, с чем меня все и поздравили. В этом классе, довольно значимом по иерархии, наша дорогая Крампон больше не сопровождала занятия своим аккомпанементом. Ее место занял Диани, «папаша Диани», бывший танцовщик, который аккомпанировал нам на скрипке. Он весьма мало походил на Жака Тибо[51], поэтому звуки, извлеченные им из скрипки, не всегда можно было назвать самыми гармоничными.
Вступив в ряды «корифеев», мы получали право посещать Танцевальное фойе[52], куда до этого наша нога не ступала. Большое событие. Мы робко входили в этот рай для избранных, но очень скоро освоились. Зал украшала роспись Поля Бодри[53], вызывавшая у нас восторг, несколько кресел и большой красный диван. Элегантные завсегдатаи, держатели абонементов, приходили сюда сразу по окончании представления. Мы с любопытством наблюдали, как они кружат вокруг примадонн, сами, впрочем, получая достаточное количество комплиментов и улыбок. В Танцевальное фойе могли пройти только те, кто посещал театр по самым роскошным билетам, это были дни шика — понедельник, среда и пятница.
Владельцы «трехдневного абонемента» принадлежали и к аристократическому обществу, и к миру финансов, и к людям творческих профессий. Граф Жак де Пуртале, худощавый блондин, и герцог де Грамон с красивыми усами сразу привлекали внимание важным видом. Герцог не довольствовался своим креслом по абонементу три раза в неделю, по понедельникам он часто еще заказывал ложу и приводил всю семью. Ведь тогда дамам было сидеть в партере не принято, там можно было увидеть лишь мужчин в обязательных вечерних черных фраках. Дамы, в великолепных вечерних нарядах и сверкавшие драгоценностями, сидели в ложах и на балконах.
Клео де Мерод в юности
К тому времени я уже знала многих завсегдатаев в лицо, вскоре узнала и их имена, а со многими начала вполне дружески общаться. Большинство присутствовавших, оставаясь верными стилю герцога де Морни[54], носили пышные, в зависимости от вкуса владельца, бакенбарды. Господин Шерами, известный адвокат, демонстрировал прекрасные их образцы, похожие на две черные котлеты, завита была только одна сторона, в зависимости от того, в какой глаз был вставлен монокль, с помощью которого он оценивал шансы танцовщиц на свое внимание. Он обожал находиться среди балетных и постоянно, скажем так, менял свои симпатии. Об этом столько говорили!
Маркиз де Моден, тоже страстный поклонник юбочек из тюля и один из самых усердных посетителей, не носил бакенбарды, зато мог похвалиться замечательной бородой, разделенной посередине и образующей два длинных остроконечных пучка.
