Дурга тем не менее боится, что царица может не дать согласия на принесение в жертву собственного сына, и направляет мысли царицы в нужное ей русло, в результате чего царица бьет сына и приказывает министру отвести его на кладбище, где властвует Дурга. Министр отказывается выполнить приказ, однако его самого подвергают колдовству, и он в конце концов отводит Садеву на кладбище, где привязывает к дереву перед домом богини смерти. В тот момент, когда кажется, что зло, олицетворяемое зловещей Дургой, побеждает, появляется Шива в образе жреца. Он проникается сочувствием к юному принцу Садеве и дарит ему бессмертие, поскольку не может просто освободить его от злых чар Дурги, которая в соответствии с ритуалом жертвоприношения хочет сразу же убить Садеву, но, поняв, что принц бессмертен, признает себя побежденной и просит Садеву убить ее и тем самым избавить от выполнения своего демонического замысла. Однако Садева отказывается выполнить эту просьбу. Но тут появляется Калека, страшная пособница Дурги, и обращается к принцу с тем же требованием, но Садева остается непоколебимым.
Желание смерти превращается у Калеки в лютую ненависть, и она прилагает все свои магические силы, чтобы все-таки уничтожить Садеву. Вначале она превращается в дикого кабана, однако Садева убивает его. Превратившись в громадную птицу, она тоже не может победить Садеву. И здесь наступает самый ужасный момент, когда обычно во время деревенских представлений «Баронга» в толпе каждый раз пробегает боязливый рокот. Калека превращается в символ власти зла — черную ведьму Рангду. Против нее бессилен даже бессмертный принц Садева.
Рангда — это воплощение беспредельного зла, выходящего за рамки всех человеческих представлений. Бессмертному принцу остается лишь один выход: с помощью Шивы он превращается в Баронга. Теперь друг другу противостоят уже не люди, боги и демоны, а символы абсолютного добра и абсолютного зла. Они не могут побороть друг друга, ибо символизируют абсолютные крайности поведения человека.
Даже когда Баронг призывает к себе вооруженных крисами помощников, они не в состоянии что-либо сделать. Рангда запутывает их так, что те обращают свое смертоносное оружие против самих себя. Однако, когда эти помощники, которые к тому же были ослеплены Рангдой, пытаются убить себя собственным оружием, судьба в последний раз приходит им на помощь: решительно вмешавшись, Баронг прекращает действие злых чар Рангды. Помощники Баронга постепенно пробуждаются от транса невредимыми. Жрец окропляет их святой водой, и они приходят в себя. Звуки гамелана, сопровождающего все действие, в последний раз нарастают, и символическое представление заканчивается. В этом исполняемом в разных вариантах народном спектакле показывается все, содержащееся в балийской религии и в балийском представлении о жизни. Принесение людей в жертву богине смерти относится к древнейшим обычаям дояванских балийских верований. Этот обряд, вероятно, имел место еще до появления на острове первых индийских брахманов. Уже при жизни Махендрадатты — про образа Рангды — этот обычай отошел в область преданий, тем не менее в индо-балийской религии до сих пор сохраняется вера в ненасытность богини смерти, и ее одну считают ответственной за многие беды, в том числе и за извержение вулкана Гунунг Агунга, повлекшее за собой многие человеческие жертвы.
Ее царство продолжает существовать, поскольку мир людей полон зла и скверны. Любовь, ненависть, интриги, борьба, преодоление трудностей — все это не что иное, как составные части нашей жизни, и все это присутствует в спектакле «Баронг». Ни зло, ни добро, как показывают его последние сцены, не могут претендовать на исключительное господство среди людей. Земля — это ни преисподняя, ни небеса, она объединяет в себе и то и другое. И то и другое живет в каждом из нас. Лишь тогда, когда человек, по мнению балийцев, живет в соответствии с предписаниями своей религии, делая все, что требуется от него для подавления и задабривания зла, у него есть надежда на счастливую жизнь. Лишь вмешательство жреца, как показывает заключительная сцена «Баронга», охраняет человека от заблуждений, безумия, самоуничтожения и безвременной смерти.
Для читателя, не знакомого с балийским образом жизни, может показаться странным, что культ мертвых принял на острове праздничные формы. И тем не менее праздники этого культа не только получили широкое признанье на Бали, но и с точки зрения затрат и настроения являются праздниками, отмечаемыми на широкую ногу. Конечно, их объектами становится не сама смерть как нечто непредвиденное, но в большинстве случаев все же проистекающее из астрологических действий жрецов. И даже если кто-то считает, хотя и без основания, что обладает магической силой над собственной или — с помощью черной магии — чужой смертью, он вряд ли станет утверждать это публично.
