— Ну, что ж, — начал он сочувственным тоном, глубоко вздохнув, — досадно, конечно, что статья Микайлова вызвала несколько иной, отрицательный резонанс, мы этого, скажем прямо, не ожидали. Выступление актуальное, своевременное и, думаю, все-таки принесет немалую пользу. Мы забываем порой организаторскую роль печати. А Шапи по существу объявил зачин целому движению — движению важному, патриотическому. Что ж, в любом большом деле могут быть маленькие просчеты, и тут есть определенная лазейка для выискивающих к чему бы придраться, и жаждущих наказаний, проработок и т. п. — Он выразительно глянул в мою сторону. — Да, Бекишева не пошла на свиноферму добровольно, но это же очень плохо! Пошел же в свое время Мантаев, и надо продолжать, развивать начатый им почин. Позвольте спросить: Бекишева не пойдет на свиноферму, другая тоже не захочет, а кто же тогда пойдет, товарищи?! И кто возьмется за это дело, если не молодежь? Вот почему мы должны осудить, пристыдить Бекишеву и ей подобных!.. А Микаилов всего лишь преподнес желаемое за действительное, и я, по совести говоря, не вижу здесь большой ошибки и не нахожу оснований создавать вокруг этого ажиотаж. Подобные случаи в журналистской практике довольно часты, и реагировать на них болезненно могут лишь люди, плохо представляющие нашу трудную, порой полную неожиданностей работу.
Он сел. Конечно, все его выступление — камни в мой огород. Неужели таким образом сводит он со мной какие-то счеты?
Не понравилось мне и выступление Галича: мол, конечно, Микаилов не прав, но стоит ли поднимать шум вокруг происшедшего, вполне резонно переговорить с Бекишевой, ее женихом и родителями и уладить дело, как говорится, тихо-мирно.
После Володи слово взяла Муслимат Атаевна, говорила она сбивчиво, путано, но сумела уловить главное, самую суть вопроса:
— Важно здесь не то, как выйти из щекотливого положения, важно выяснить, вернее, объяснить Шапи и не только Шапи, что журналист не имеет права дорисовывать, дотягивать, когда речь идет о конкретном человеке, о конкретном деле. Вымысел в подобном случае недопустим, любое отклонение от правды роняет авторитет газеты. Я лично осуждаю товарища Микаилова.
Коротко и прямо высказался Ермилов:
— Нечего было решать за Бекишеву. А если это нужно для дела, как оправдывается Микаилов, надо было не торопиться, осмотреться вокруг и действительно найти человека, что идет на свиноферму по собственному влечению.
Хункерхан Хасаев мялся, то и дело переводил дыхание, старался угодить „и нашим, и вашим“.
— Лично я, — сказал он в завершение, — охотно использую эту ситуацию в своей повести, она будет посвящена тому, как в наш быт, в наше сознание с трудом, но неумолимо входит свинья!..
По ходу собрания я несколько раз замечал, что Заира перешептывается то с подчитчицей, то с Муслимат Атаевной, взгляд ее взволнованно скользил по лицам сидящих, раз-другой она взглянула и на меня, лицо ее зарделось, „Неужели хочет выступить?“ — подумал я, и в то же мгновение Заира порывисто поднялась с места, ее голос готов был сорваться:
— Мне, например, очень жаль эту девушку, я понимаю ее состояние. Шапи поступил кощунственно, и никакими словами тут оправдаться нельзя… Простите, но это просто низко, да-да! А то, что подобные вещи мы обсуждаем в коллективе открыто, мне нравится.
Итог собранию подвел я сам. Я начал с того, что сегодняшний разговор не преследует такой цели, как определение меры административного наказания, хотя, несомненно, наказать виновного следовало бы. Важно иное — отношение коллектива к случившемуся. Мне хотелось узнать, говорил я, как вы, мои коллеги, относитесь к таким понятиям как „добросовестность в работе“, „журналистская этика“, и наконец мне просто хотелось определить степень вашей человеческой, гражданской принципиальности.
На этом собрание окончилось. Многие недоуменно переглядывались.
Когда все вышли из кабинета, стало вдруг тихо, и эта тишина породила во мне странное чувство пустоты и одиночества, такое щемящее, что захотелось заплакать. Тяжело было думать, что надо возвращаться домой, на квартиру, в пустую комнату с остывшей за день печью, топить ее, разогревать чай, потом ложиться и холодную постель, почти против воли думать все об одном и том же — о завтрашнем рабочем дне, о послезавтрашнем, о послепослезавтрашнем… Нет, работа не надоела, наверно, я просто устал. Хочется увидеть Яху, Далгатика, хочется ни о чем не думать, завалиться в мягкую, теплую постель и выспаться как следует.
Да, я живу напряженно, дни летят быстро, и вне работы я себя почти не помню, только помню, как торопливо одеваюсь по утрам, как жую на ходу какие-то бутерброды и бегу по узкой улочке в свои „апартаменты“, а поздно вечером, вернее, ночью, когда полгорода уже сладко спит, едва волоча от усталости ноги, я возвращаюсь в мою убогую, холодную, одинокую „келью“…
