Лучшим следует признать последний лаконичный вариант бальмонтовского перевода этого знаменитого пятистишия. Поэт стремился – возможно, неосознанно для себя самого – не только перевести это японское стихотворение на русский язык, но и ввести его и в русскую поэтическую традицию. Отсюда – рифма, невозможная в японском стихотворении, напевность и интонированность стиха, далекая от предложенной через несколько лет Н. И. Конрадом мелодической схемы танка, располагающейся внутри заданной просодии.
Как же следует оценивать бальмонтовские «переложения» японской поэзии? В статье, посвященной истории переводов танка в России, А. А. Долин, подвергнув справедливой критике «имитации» символистов, в частности, категорически заявляет:
У Бальмонта, увлекавшегося Японией и посетившего страну восходящего солнца, попытки переложения танка с европейских текстов носят характер нарочито претенциозный. Восточную миниатюру он стремится представить в виде символистского экзерсиса, совершенно не принимая во внимание, что символика танка всегда конкретна. Отсюда всевозможные натяжки, тавтологические нелепости:
Далее, пытаясь показать, что знаменитое стихотворение Оно-но Комати, к которому восходит перевод Бальмонта, «говорит совсем о другом», А. А. Долин предлагает собственный, более точный перевод:
К сожалению, исследователь недооценивает в данном случае атмосферу времени, в которой творил Бальмонт, чьи «перепевы» следует рассматривать лишь в контексте всего творчества поэта. Перед нами не «перевод» в привычном значении этого слова, а, скорее, стилизации, отражающие его собственную стилистику (в новой и незнакомой дотоле в России поэтической форме) и, конечно, далекие от оригиналов. Это же можно сказать и о бальмонтовских переложениях китайской поэзии. Он перелагает по-русски сложнейшую книгу древнекитайского мудреца Лао-Цзы «Дао дэ цзин» («Канон Пути и Благодати», V в. до н. э.), доныне тающую множество неразгаданных смыслов; песни и гимны из первой китайской поэтической антологии «Шицзин» (XI–VI вв. до н. э.); стихотворения великих поэтов эпохи Тан (VII–X вв.): Ван Чанлина, Ду Фу, Ли Бо[343]. Для своих «переложений» Бальмонт пользовался, скорее всего, немецкими подстрочниками, далеко не всегда точными. Но и с ними русский поэт обходился достаточно вольно: формальная и тематическая экзотичность китайских текстов давала широкое поле для интерпретации, фантазии, игры воображения, являлась новым и небывалым источником вдохновения.
Сходным образом Бальмонт смотрел и на японские стихи: многое утрачено, но многое и воссоздано в его переводах классических японских танка, природу которых поэт распознал и передал весьма тонко. Впрочем, Бальмонт и не собирался следовать строжайшим канонам японских трехстиший и пятистиший и мало заботился о правилах японского стихосложения. Всегда тяготевший к «свободе» от оригинала, к его переосмыслению и пересозданию в духе собственной эстетики, Бальмонт и при переводе японских поэтов оставался верен самому себе.
С кем же познакомился и сдружился Бальмонт в Японии? В письме к А. Н. Ивановой из Владивостока от 14 мая Бальмонт просит ее послать по экземпляру книги «Край Озириса» своим «японским друзьям»; при этом он называет пять человек (с указанием адресов): А. Осэ (Токио), Я. Ицикава (Цуруга), С. Нобори (Токио), Ф. Като (Токио), М. Ямагути (Киото). «Если присоединить к этому “Горные вершины”[344] <…> это было бы совсем хорошо. Полякову[345] же пишу о посылке стихов», – заключает Бальмонт. С этими пятью японцами Бальмонт поддерживал дружеские отношения и переписывался на протяжении 1916–1917 годов (а с некоторыми, например Осэ, и позднее). 17 апреля 1917 года Бальмонт пишет Цветковской:
