Японцы ценят в поэзии Бальмонта ее солнечность, яркость красок и тонкость ощущений природы. Они находят, между прочим, что, несмотря на кратковременность своего пребывания в Японии, русский поэт очень метко схватил основные черты японской природы и японского национального характера. Все очерки Бальмонта о Японии переведены на японский язык по нескольку раз.[434]
Далее – как бы в подтверждение сказанному – приводились «Объяснительные замечания», которыми Ямагути Моити снабдил свой перевод очерка «Фейное творчество» (нетрудно догадаться, что эти «замечания» подсказал корреспонденту сам Бальмонт):
Если бы даже делаемая Бальмонтом оценка японской поэзии и была неверна, то все же мы (японцы) должны были бы приветствовать появление его очерка, так как русская литература обогащается в нем одним изящным произведением о японской литературе. Но кроме того, нужно высказать удивление той проницательности и верности оценки японской поэзии, которую делает Бальмонт. Пробыв такое краткое время в стране, он сумел почувствовать, душою поэта, сущность японской красоты, между тем как многие европейцы, которые живут целые годы со специальною целью изучить японскую литературу, не могут достигнуть этого.[435]
Упоминая в заключении о молодом японском поэте Осэ, «с которым русский поэт подружился в Токио», корреспондент приводит слова последнего:
«Жалко, что русский знаменитый поэт ушел от нас, как комета, и мы очень надеемся, что в ближайшем времени он будет появляться на японской земле». Он пишет также: «О Русь! Ты для меня вторая любезная родина. Я жду сердцем, что в содружестве буду созерцать мистический облик ее».[436]
И еще одно яркое свидетельство. 19 февраля 1917 года в газете «Утро России» рядом со стихотворением Бальмонта «Япония» была помещена статья Катаками Нобуру (написанная им по-русски специально для «Утра России») «Русская литература в Японии». Об авторе статьи было сказано, что он – «молодой японский ученый, приват-доцент университета Васэда в Токио. В данное время живет в Москве, где внимательно изучает русский язык и русскую жизнь»[437]. Упоминалось также, что Катака-ми перевел на японский язык «Записки из мертвого дома» Достоевского.
В своей статье Катаками писал, что Бальмонт – первый после Гончарова русский писатель, который «лично коснулся» Японии. «Он совершенно неожиданно приехал к нам, как ласточка весенняя, и, прибыв на недели две, уехал опять, как ласточка мимолетная. Как он был прокладывающий новые пути русской современной поэзии, он прокладывал путь в Японию. Нам желательно, чтобы и другие русские писатели приехали к нам и ознакомились бы с нашей современной жизнью»[438].
Катаками познакомился с Бальмонтом в Москве в январе 1917 года и впоследствии не раз с ним встречался[439]. В своей книге «Действительность в России» (1919), появившейся уже после его возвращения в Японию, Катаками писал:
Бальмонт мне показался каким-то неспокойным, всегда волнующимся поэтом переменчивого, страстного и романтического характера. И вместе с тем я почувствовал у него детскую беззаботность и простоту.[440]
Таким образом, приезд Бальмонта – об этом недвусмысленно свидетельствуют приведенные выше выписки – оказался для Японии заметным культурным событием. Справедливо замечание Бальмонта, оброненное им в письме к Е. К. Цветковской 31 августа 1916 года (после получения японского журнала, где было помещено письмо Бальмонта к Ямагути Моити, а также переводы стихотворений «Самурай», «К Японии» и «Японке»): «Японцы окончательно пленились мной – и пленяют меня»[441].
