– Скорее всего, бомба, – высказал свое предположение Гюнше. – Мой фюрер, на вас покушались. Взрыв был сильным, и просто чудо, что вы остались целы.
Через окно столовой Отто Гюнше видел, что произошедший взрыв был невероятной мощности. Крыша деревянного строения была проломлена; повсюду валялись куски штукатурки, битые стекла. На улице рваным хламом раскиданы картины немецких художников, составлявшие гордость коллекции фюрера; мебель, выполненная по индивидуальному заказу, валялась у строения, дорожки блестящим ковром устилали разбитые стекла и раскрашенные кусочки фарфора, гобелены, каких-то несколько минут назад являвшиеся произведениями мирового искусства, лохмотьями висели на расколоченной мебели.
На заседании по протоколу присутствовали двадцать четыре человека, большая часть из них сгрудилась у большого стола, под которым, по всей видимости, была установлена бомба.
Участники совещания понемногу приходили в себя, вставали с покореженного пола и с обреченным видом направлялись к выходу.
При колоссальной мощности взрыва все живое просто обязано было превратиться в кровавую кашу. Но, к удивлению всех присутствовавших, из бункера продолжали выходить люди: кто-то самостоятельно, кого-то поддерживали с обеих сторон; многим требовалась срочная медицинская помощь. На носилках двое солдат из охраны фюрера выносили генерал-полковника авиации Гюнтера Кортена. Ему досталось больше остальных: через разорванный мундир просматривалась кровоточащая грудь, штанины разорваны, обнажая почерневшие обожженные ноги, волосы опалены, а на щеках резаные раны. Рядом с носилками шел взволнованный капитан медицинской службы и без конца предупреждал:
– Только осторожнее! Только осторожнее… В операционную!
Недалеко от входа на густой траве лежали носилки, на которых покоилось неподвижное тело, укрытое с головой куском обожженного белого сукна, в котором Отто Гюнше признал скатерть. Под импровизированным саваном торчала оголенная рука с красными пятнами, на которой держались остатки рукава. Это был тридцативосьмилетний стенографист Бергер, который после этого совещания собирался отправиться в краткосрочный отпуск. Кажется, у одного из троих его детей намечался день ангела, и он хотел провести его в кругу семьи.
К деревянному бараку, который какой-то час назад назывался залом для совещаний, продолжали прибывать люди, оказывали помощь раненым.
Фюрер получил контузию и еще до конца не пришел в себя.
– Бомба… Покушение…. Как же так?.. Не может этого быть!
– Может, мой фюрер, – убежденно заверял генерал-фельдмаршал Кейтель, получивший серьезную контузию. – У вас много врагов!
– И все-таки я жив! – прохрипел рейхсканцлер. – Это такое счастье! Ведь все могло быть по-другому. Я жив! Это рука провидения! Она опять уберегла меня от смерти! – На лице Адольфа Гитлера застыла блаженная улыбка. В порыве радости он принялся благодарно пожимать руки Кейтелю и Гюнше, повторяя: – Какое счастье!
– Мой фюрер, для нас всех это большое счастье, – проговорил Гюнше. – В тот самый момент, когда прозвучал взрыв, ангел накрыл вас своим крылом.
Дверь широко распахнулась, и в комнату ворвался второй доктор фюрера Ганс Карл Хассельбах[99], служивший сначала сопровождающим врачом в штабе фюрера, а с началом операции «Барбаросса» был переведен в Восточную Пруссию, в ставку Гитлера «Вольфшанце», в качестве постоянного врача. Следом за ним торопился рейхсминистр по делам партии Мартин Борман, личный врач фюрера Теодор Морелль[100] и камердинер Адольфа Гитлера, оберштурмбаннфюрер[101] СС Хайнц Линге[102].
– Мой фюрер, у вас на щеках кровь. Вы не ранены? – взволнованно воскликнул доктор Хассельбах. – Давайте я вас осмотрю, – мягко притронулся он подушечками пальцев к шее Гитлера. – Здесь не больно?
– Нет, но у меня болит голова, и все еще тошнит.
– Понятно… У вас контузия.
– Боже, мой фюрер, слава богу, что все обошлось. Могло быть гораздо хуже.
– Неужели заложили бомбу, но когда? – не переставал удивляться фюрер. – Как это вообще могло случиться?!
– Все вопросы потом, – взял ситуацию в свои руки Теодор Морелль. – Нужно осмотреть фюрера. И вы постойте немного в стороне, – посмотрел он на присутствующих.
Некоторое время Морелль с Хассельбахом осматривали голову Гитлера, негромко совещались между собой, записывали диагнозы в блокнот.
– А у вас еще что-нибудь болит? – поинтересовался доктор Морелль.
– Еще болит правая рука, – пожаловался Гитлер.
– Сейчас мы ее посмотрим, – ответил Морелль. – Пошевелите пальцами… Вам не больно?
– Немного больно.
Доктора нажимали на запястье, трогали предплечье, проверяли движение в суставах и вновь что-то записывали в свои блокноты.
Потом Теодор Морелль открыл саквояж, вытащил из него фонендоскоп и прослушал Гитлера.
