С правой стороны стояла кровать с панцирной сеткой (оставалось только гадать, где именно пострел раздобыл столь невиданную роскошь!), у левой – широкая буковая лавка, а напротив двери – стол, сколоченный из березовых досок, на котором возвышалась самодельная лампа-коптилка, сделанная из гильзы 45-миллиметрового орудия. Особого мастерства, чтобы сделать такую нужную вещь, не требовалось. Отыскивалась гильза, верхняя часть которой расплющивалась молотком; образовавшаяся узкая щель зажимала фитиль (часто это кусочек грубой ткани), а в нескольких сантиметрах от верхнего края пробивалось маленькое отверстие для залива топлива в фитиль. Нужная в блиндаже вещь, к тому же не требующая какого-то особенного ухода.
Сунув руку в карман, капитан Галуза вытащил фронтовую зажигалку, сделанную ротным мастером Мустафой из стреляной гильзы. Вещь получилась знатная: с одной стороны аккуратнейшим образом было приварено крошечное плоское колечко, чтобы удобно было держать зажигалку, а сверху на нее наворачивался латунный колпачок. Кремневое колечко не подвело ни разу, легко крутилось, запаливая крохотный фитилек.
Мустафы уже давно нет – полгода назад подорвался на противопехотной мине, – а вот подарок его, как память о рукастом человеке и добродушном малом, осталась.
В какой-то степени эта самодельная зажигалка являлась талисманом капитана. Перед каждым выходом в разведку Григорий снимал с себя ордена и медали, передавал документы на хранение, а вот зажигалку неизменно брал с собой, кроме одного случая, когда не мог отыскать ее в блиндаже (как потом выяснилось, она закатилась в щель между половицами, пришлось вскрывать полы, чтобы ее извлечь). В тот выход он едва не погиб: дерево, за которое он успел шагнуть, приняло на себя рой осколков разорвавшейся в нескольких метрах от него мины. С той поры Григорий Галуза со своим талисманом не расставался.
Отдохнуть не получилось, пришел вестовой и попросил прибыть в штаб бригады. Подхватив фуражку с лавки, капитан вышел из блиндажа и быстрым шагом направился к штабу. До передового края было не менее пяти километров. По местным меркам они находились в глубоком тылу, но в действительности снаряды нередко прилетали и сюда, разрывая и калеча устроенный наспех быт.
Приближался час обеда: солдаты разворачивали полевые кухни, расстилали брезенты для устройства столовой. В крохотном тенечке разместилась сапожная мастерская, куда в очередь выстроились несколько солдат. Спрятавшись в густых посадках, готовилась автомобильная и броневая техника – возможно, что уже завтра она вступит в бой. Постукивая старыми рессорами, мимо неловким инвалидом прокатил «Студебеккер», подвозя к боевым порядкам боеприпасы.
Полковой полевой госпиталь находился по дороге в штаб. В огромных, выцветших добела палатках располагались раненые, в основном тяжелые. Легкораненые охотно гуртовались, держались плотными группками, с наслаждением курили и проводили время в неспешных разговорах. Некоторые дожидались отправки в эвакогоспиталь, другие – на передовую; в отдельной палатке лежали умершие от ран. В госпитале всегда было много работы: врачи проводили операции, сестрички осуществляли медицинский уход, выхаживали раненых и больных. Доброй улыбкой и ласковым словом, как могли, старались вернуть солдата в строй.
Григорий Галуза уже подошел к штабу бригады, подле которого нес службу красноармеец с винтовкой в руках, как вдруг его окликнули. Повернувшись, он увидел лейтенанта медицинской службы Нину Волкову. В действительности ее звали Ноябрина: так ее назвал отец в честь Великой Октябрьской революции, но она отчего-то невероятно стеснялась своего необычного имени, а потому всегда представлялась только Ниной.
– Когда ты вернулся? – спросила девушка.
– Несколько часов назад, – слегка смутившись, ответил Галуза.
– Так почему же не сообщил? – обиженно произнесла девушка. – Я за тебя переживала.
Темно-зеленые девичьи глаза смотрели в упор, как стволы охотничьего ружья, и требовали немедленного признания. Было в Ноябрине нечто от блаженной и грешницы. Хотя зачастую это одно и то же.
Что тут можно сказать? Вчерашний день мало чем отличался от предыдущих, проведенных им в разведке. Разве только тем, что в этот раз врагу предоставилась большая возможность убить его, чем месяц назад. Не окажись к нему судьба благосклонной, возможно, так бы оно и произошло.
Вчера казалось, что против них ополчилась вся вселенная. Иначе как объяснить, почему столь долгие часы враг поливал их свинцом; осыпал минами; расстреливал из артиллерии, а им ничего другого не оставалось, как, вжавшись лицом в жирную вязкую грязь, наблюдать за раскаленным железом, с яростью вгрызавшимся рядом в землю. Их хотели убить, изрешетить, разорвать на куски и смешать изувеченную плоть с землей. Неужели они в чем-то провинились перед мирозданием?
– Ноябрина, если бы это было в моих силах, я бы обнял тебя и никуда больше не отходил. Так и простоял бы с тобой всю жизнь обнявшись, – широко заулыбался Григорий, показывая аккуратный ряд белых зубов.
