Херберт поднял трубку телефона, чтобы поинтересоваться у начальника штаба о происходящем. Вполне вероятно, что оберштурмбаннфюрер СС Эмиль Кауфман в курсе перемещений. Внезапно что-то шаркнуло, потом донесся протяжный заунывный скрип несмазанного железа, и ворота гаража, где прежде размещалась синагога, распахнулись. Пространство взорвалось звуками заведенного двигателя, и на площадь выехал тяжелый танк «Тигр», а за ним, соблюдая аккуратную линию, выкатились еще четыре. Стволы танков хищно зашевелились, как будто высматривали подходящую цель, потом вдруг замерли напротив солдатских казарм и с грохотом изрыгнули из себя снаряды. Здание, в котором размещался 34-й добровольческий пехотный полк СС, будто подпрыгнуло на месте, а потом его стены колыхнулись волной и рухнули, погребая под обломками спящих. С бронетранспортеров, стоявших на площади, ритмично и расторопно заработал пулемет, расстреливая уцелевших солдат.
С юго-западной стороны города, в районе размещения батальона полевого резерва СС, заработал советский пулемет Дегтярева[139], а с юго-востока, где находилась местная школа, в которой устроился артиллерийский дивизион СС, стали звучно хлопать мины, разрываться гранаты, к которым примешивались короткие автоматные очереди, чередовавшиеся с отдельными винтовочными выстрелами. Ионишкис – безмятежный какую-то минуту назад – наполнялся горьким пороховым дымом; шла интенсивная перестрелка. Грохотало всюду; казалось, что обстрелу подвергся каждый дом; стрельба велась из каждой подворотни; из дыма выглядывали разъяренные лица солдат, почерневшие от пыли. Через окно оберфюрер видел, что в районе началась паника: солдаты и полицейские выскакивали из зданий, позабыв про оружие, сбивались в тесные кучки, а русские пулеметы методично, как если бы происходящее совершалось на полигоне, стреляли по скоплениям немцев; танки лупили по домам, где размещались военные и полицейские, разрушая их до основания.
Прозвучал второй залп. Центральную часть вновь крепко тряхнуло. Из разверзнутой земной хляби к небу ринулись всполохи рассерженного огня, подняв на своих плечах тяжелый едкий и удушливый дым.
Казармы, стоявшие напротив, разлетелись на кирпичные осколки, обнажая поруганное черное нутро здания: через плотный дым и завесу пыли просматривались поломанные кровати; перевернутые и расколоченные шкафы; изуродованные взрывом трупы. Еще не осознавая в полной мере ужаса происходящего, солдаты в смятении через бреши в стенах выскакивали наружу и тотчас попадали под пулеметные и автоматные очереди, побитые пулями тела валились на оскольчатые кирпичные груды…
Осознание происходящего пришло к Херберту мгновением позже. «Линия фронта находится в сорока километрах отсюда, неужели русским удалось прорваться на такое расстояние? Но как такое могло произойти? Ведь Ионишкис хорошо защищен и находится в глубоком тылу!»
На окраине что-то сильно вспыхнуло, окутав густо-красным пожарищем половину неба, гулко бабахнуло, потом еще раз (не иначе как рвались склады с вооружением), внося в немецкие подразделения все большую неразбериху и сумятицу. Дома, озаренные пожаром и перепачканные копотью войны, выглядели бездушными наблюдателями.
Передернув плечами, оберфюрер стряхнул с них липкий страх, дозвонился до оберштурмбаннфюрера СС Кауфмана и прокричал в трубку:
– Какого дьявола?! Что там происходит! Почему здесь русские? Они что, прорвали оборону?!
– Не могу знать, господин оберфюрер. В городе не должно быть русских! – оправдывался начальник штаба дивизии. – Линия фронта находится от Ионишкиса в сорока километрах!
– Тогда объясните мне, почему они здесь?! Почему мы ничего не знаем?!
– На всех дорогах стоят КПП, а вдоль дорог размещены наши подразделения, они должны были нам сообщить о продвижениях русских!
– Но они не сообщили! Пальба идет во всех районах! Русские уже здесь! Мы окружены! Собираем всех, кто уцелел, и немедленно отходим к Курземе[140], если хотим сохранить хотя бы оставшихся. Довести мой приказ до всех подразделений!
– Есть, довести ваш… – договорить начальник штаба не успел. Громыхнул очередной танковый выстрел. Оберфюрер Херберт фон Обвурцер почувствовал, что дом буквально подскочил на месте, с потолка попадали куски штукатурки, обсыпав плечи, а у соседнего здания оторвало кусок угла, обнажив перекрытия с уцелевшей мебелью. В трубке образовалась зловещая тишина. Взрывом разнесло телефонную станцию, и теперь потеряна связь со штабом дивизии и с другими частями, разбросанными по всему городу.
– Проклятье! Этого еще не хватало! – невольно выругался Херберт. – Даже одеться не успел. Вот будет русским веселье, когда они обнаружат труп оберфюрера в одном исподнем! – Курт! – позвал он ординарца.
– Да, господин оберфюрер, – вбежал перепуганный и побелевший штурмшарфюрер[141].
– Ты не слышишь, как грохочет?
– Господин оберфюрер, я как раз…
– Где мои сапоги?! – в раздражении выкрикнул Херберт. – Послал мне в ординарцы господь недотепу!
– Они у порога.
– Ты их почистил?
