В палате у меня было трое соседей — один почти беспробудно спал после операции, а двое беспрерывно спорили. Они были выздоравливающие, их распирали стратегические соображения, ни по одному вопросу они не сходились, кроме польского, и от их криков, взаимных обвинений в «тупости» голова у меня не переставала болеть.
— Да перестаньте орать, — просил я. — Что вы никак не угомонитесь?
Тот, что был поменьше ростом, с загипсованной ногой, сверкнул непримиримыми глазами и закричал, кивнув на оппонента:
— Если он еще раз скажет, что немцы выбили нас с горы Колокольни и сидят там, то я его убью!
Оба они были сержантами из морской пехоты, только из разных бригад. Я не вмешивался в их споры. Выходил из палаты, ковылял по коридору, курил.
Вот и в тот день, получив очередной укол в задницу и прикрыв уши от воплей неистовых сержантов, я вышел в коридор и уселся на диванчик. Из-за двери ближней палаты доносилось радио — такой, черт дери, знакомый романс: «Моя любовь не струйка дыма, что тает вдруг в сиянье дня, а вы прошли с улыбкой мимо и не заметили меня…»
Тут я и увидел ее. Маша Редкозубова шла по коридору в полосатом жакете и длинной черной юбке, присматриваясь к номерам палат. Я, как последний болван, подумал: к кому она пришла? Видно, голова у меня все еще была не в порядке.
Я вскочил и пошел ей навстречу.
— Ой! — Маша, улыбаясь, протянула мне руку. — Мама сказала, что ты в двадцать седьмой палате, а ты в коридоре. Здравствуй, Вадя.
— Привет. — Я пожал ей руку. — Рад тебя видеть.
— Я тоже. Думала, думала, чем бы тебя угостить, и ничего не придумала. Только вот это.
Она вынула из сумки сверток — нечто завернутое в газету «Рабочий Кронштадт» — и протянула мне:
— Это щука.
— ?!
— Самая настоящая щука, — сказала Мала. — У деда в бригаде двое парней ловят рыбу, понимаешь?
Это-то я понимал, пол-Кронштадта ловили в заливе колюшку. У колюшки свои законы, в мае она, можно сказать, толпой валила на нерест, ее ловили неводами, глушили толовыми шашками, — эта невзрачная рыбка спасала кронштадтцев от голода. Но щука?
— …и вдруг видят — среди колюшки всплыла крупная рыба. Щука! Они деду ее принесли, я зажарила, — так вкусно, Вадя! Вот я кусочек тебе принесла. Ты плаваешь на «щуке», я и подумала, что будет кстати, если…
— Машенька, лучшего подарка нам, «щукарям», не бывает.
— Дед говорит: «угости этого чухонца». Почему-то он считает тебя чухонцем.
— Спасибо, — говорю, — что посетила приют убогого чухонца.
Она засмеялась и подхватила:
— И лес, неведомый лучам в тумане спрятанного солнца, кругом шумел…
Мы сели на деревянный диван в коридоре. Мимо ходили госпитальные люди — раненые, на костылях и без, и все, конечно, пялились на Машу. Мне это не нравилось, но что же делать, не вести же ее в палату, где орали друг на друга два сумасшедших сержанта.
— Вадя, отчего у тебя контузия?
— От войны, — говорю. — От чего же еще?
— Близкий взрыв был, да?
— Много их было.
— Говорят, немцы перегородили залив сетями.
— Да, сети. Наша «щука» три раза в них попадала. Еле выпутались.
— Господи! — Маша, округлив глаза, глядит на меня. — И вы снова пойдете?
— Наверное. После ремонта.
Она со вздохом отводит взгляд. Смотрит в дальний конец коридора, откуда с грохотом катят каталку с лежащим неподвижным человеком в таком же, как на мне, сером госпитальном халате.
Приходил проведать меня капитан-лейтенант Мещерский. Мы с ним не то чтобы сдружились (он ведь был моим начальником), но, можно сказать, сошлись на прочитанных в школьные годы книгах. Разговорились однажды об Ильфе и Петрове, и выяснилось, что оба мы — «стулисты». То есть помним всех обладателей двенадцати стульев — и голубого воришку Альхена, и людоедку Эллочку, и блеющего Авессалома Изнуренкова, и бессмертного автора «Гаврилиады» Никифора Ляписа, ну и прочих. «Разве „Нимфа“, туды ее в качель, кисть дает?» — ворчал Мещерский, бывало, просматривая планы боевой подготовки, представленные командирами бэ-че. Я подыгрывал ему, тоже изрекал какую-либо цитату (например: «Дешево продается астролябия! Для женотделов скидка»).
Вообще-то я понимал, что не столько меня навещает в госпитале Мещерский, сколько Ларису — хорошенькую медсестру, с которой близко познакомился зимой, когда лежал тут. Как бы там ни было, он приходил, вытаскивал меня из палаты, мы курили в коридоре, и от него я узнавал новости.
Новости были тревожные. Одна за другой ушли две «щуки» с той же боевой задачей, что и наша. Форсировать линию сетей они не сумели и погибли. От первой было радио, что атакована катерами-охотниками и не имеет возможности зарядить батарею. От второй не было никаких донесений. Одной из лодок, погибших у сетевого заграждения, командовал Герой Советского Союза Евгений Осипов, отличившийся в кампании сорок второго года.
