Вытащил свой огромный носовой платок, но, помяв его, сунул обратно в карман. Много, много лет занимало в его жизни подводное плавание, но — впервые попал он в такой капкан.
Тихо в центральном посту. Кожухов вполголоса говорит с Ройтбергом и Мещерским. Их озабоченные лица блестят от пота. Духота в отсеке. Давно не вентилировали…
Всплывем — вот уж провентилируемся, думает штурман Плещеев. Другого выхода нет… всплывая, освободиться от сети… отбиваться от сторожевых кораблей артиллерией, дать ход дизелями…
А если не удастся скинуть сеть?
Воображение рисует: сеть стальными ячеями опутала носовое орудие… а может, и рубку… Черт, лучше об этом не думать…
А дифферент на корму нарастает…
Неуютно в Финском заливе, ребята…
Непорядок на Балтике…
Командир говорит что-то механику, ясно доносится слово «всплывать».
Но перед всплытием Кожухов решил еще раз попробовать оторваться от сети. Приказывает: довести дифферент на корму до пятнадцати градусов и дать, насколько возможно, самый сильный рывок обоими электромоторами.
О-о-ох!..
От резко рывка Вадим упал, головой ударился об настил… Но — движение, движение! «Щука» дернулась и заскользила… с нарастающей скоростью пошла кормой вниз… освободилась от сети!
Круговых орет трюмным: «Пузырь в корму!» С ревом сжатый воздух врывается в кормовую дифферентную цистерну, выбрасывая излишек воды… Лодка выравнивается… почти на ровном киле садится на грунт…
Спаслись!
Но теперь на «щуку» накинулись катера-охотники. Взрывы бомб все ближе, ближе… Море оглушительно воет и рвется, грозя ворваться, затопить, отнять дыхание, прервать жизнь…
Плафоны — вдребезги, тьма и адский грохот…
Но — аварийный свет. Неживой, полутемный…
— Осмотреться в отсеках! — хрипит командир в переговорные трубы.
Из второго отсека докладывают о лопнувших аккумуляторных баках, — электрики успели их отключить, не дали воспламениться…
Звенящий, со злобной оттяжкой, взрыв над головой. Лодку подбросило. На мостике рвануло?.. В четвертом отсеке сквозь разошедшиеся швы прочного корпуса хлынула вода. Трюмные бросились забивать щели клиньями. Круговых, с окровавленным лицом, распоряжался, остановил поступление воды, запросил у командира разрешения пустить помпу для ее откачки. Кожухов разрешил не сразу: вой помпы могли услышать акустики на немецких охотниках, и бомбометание стало бы прицельным — это опасно… Но немцы долбили глубинными бомбами широкую площадь, торопились, чтобы не дать подлодке уйти, — сплошной грохот бомбежки, наверное, мешал их акустикам прослушивать лодку. И Кожухов разрешил запустить помпу.
Два часа бомбили охотники. Два бесконечных часа задыхающийся экипаж «щуки» спасал свой израненный корабль, свою жизнь, повисшую на тонкой нитке. Малым ходом, чуть не ползком, уходила «щука» капитана 2-го ранга Кожухова от гибели.
Я часто вспоминал впоследствии этот поход — самый трудный в моей жизни. То, что наша «щука» трижды выпуталась из стальных сетей, перегородивших Финский залив, было исключительным везением. Было, если не возражаете,
С погнутым перископом и поврежденным легким корпусом, с протекающим прочным, с отключенной группой аккумуляторов, с вышедшими из строя глубиномерами «щука» дошла, доковыляла до Лаврентия, а потом — и до родного кронштадтского пирса. Контуженному штурману, то есть мне, каким-то образом удалось не свалиться и довести прокладку до конца, с небольшой невязкой. (Давала о себе знать школа Наполеона Наполеоновича.) А голова у меня раскалывалась, — ох и сильна головная боль от Финского залива. Таблетки, которыми потчевал меня фельдшер Федосеич, помогали плохо.
Вот написал: «удалось не свалиться». Но я падал, когда лодку швыряло и подбрасывало, как футбольный мяч, и больно ударялся головой. Почему-то всегда головой. И когда мы вернулись из этого сумасшедшего похода, я
Я плохо слышал, перед глазами плавали пятна, голова болела и болела, — словом, это была контузия. Хоть и не такая зверская, как в августе сорок первого под Котлами.
С трудом я вычертил кальки маневрирования, нужные для отчета. А потом меня отправили в госпиталь. В приемном покое пожилой врач с седыми пучками волос над ушами подверг меня осмотру и расспросу, ощупал шишку на голове. За соседним столом сидела медсестра в очках и записывала в историю болезни.
Эта же сестра повела меня в палату. Шли по темноватому коридору второго этажа, — вдруг она спросила:
— А вы меня не узнали?
И с улыбкой сняла очки и косынку, волосы рассыпались, — я всмотрелся и узнал: Машина мама! Они ведь очень похожи, только у мамы подглазья припухшие, в сеточке мелких морщин.
— Извините, — говорю, — Капитолина Федоровна, что я не сразу…
— Ничего, ничего. Я и сама знаю, что такое контузия. У вас поход был трудный?
— Да. Очень. Как Маша поживает?
— Ничего. В декрете пока, ну, с дочкой заботы все время. Дети ведь, знаете, болеют.
— Конечно, — киваю, будто действительно знаю про детские болезни. — Вы Маше привет передайте.
— Обязательно передам, — говорит она. — Вот ваша палата.
