Был ясен стратегический замысел противника: не допустить повторения прошлогодней активности на Балтике советских субмарин, потопивших чуть не целое пароходство — 62 транспортных судна и семь боевых кораблей. Авиаразведка уже в марте донесла, что немцы усиленно укрепляют рубеж противолодочной обороны от Порккала-Удд на финском побережье до острова Нарген (или Найсаар) близ эстонского берега, — выставляют новые минные банки и — внимание! —
На сети натыкались лодки и в прошлом году, но теперь, похоже, противник перегораживал ими, в два ряда,
Военный совет флота принял меры противодействия. Бомбардировщики бомбили рубеж с тем, чтобы разрушить сети и таким образом пробить проходы для подводных лодок. Понимали, что их прорыв в Балтику может стоить больших потерь? Конечно, понимали. Однако решили, что он, прорыв, возможен.
Одной из первых вышла — с задачей прорваться — подлодка капитана 2-го ранга Кожухова.
Накануне выхода, майским пригожим вечером, Вадим Плещеев навестил Машу Редкозубову. Нелегко дался ему визит. Оно, конечно. Маша пригласила его: «Приходи как-нибудь». Но это «как-нибудь» смущало Вадима. Вроде бы: «Можешь прийти, можешь не приходить, — мне всё равно…» Он понимал, в каком Маша потрясенном состоянии. Знал, что, незримый, будет присутствовать при их встрече Травников…
Вдруг пришло решение: хочу повидаться с ней, вот и всё. Иду! А там будь что будет.
Дверь отворила Маша. Казалось, она ничуть не удивилась, увидев его.
— А, это ты, Вадя, — сказала. — Заходи.
Как будто сосед зашел спросить спичек.
Редкозубов сидел на своей тахте, погрузив ступни в таз с теплой водой. (Только это средство и признавал он от боли в ногах.) Вадим поздоровался, представился.
— Как вы сказали? — уставился на него Федор Матвеевич с прищуром. — Кощеев?
— Плещеев, — повторил Вадим.
— Ага, — кивнул Редкозубов. — Не его, значит, сын.
— Чей сын? — не понял Вадим.
— Ну чей? Кощея Бессмертного.
— Дедушка пошутил, — сказала Маша, раскрыв дверь в смежную комнату. — Сюда, Вадя.
Валентина — маленький сверток с белобрысенькой головой — лежала на подушке в большой плетеной корзине, стоявшей на двух стульях. Она плакала: ааааа-у! Но вдруг, увидев наклонившегося над ней Вадима, умолкла. Надо же, подумал Вадим, глаза зеленые, как у Вальки.
Он достал из противогазной сумки банку тушенки и поставил на стол.
— Зачем, Вадя? Не такое время, чтобы такие подарки…
— Ты кормящая мать, тебе питание нужно хорошее.
— Спасибо, Вадя. А у тебя Красная Звезда, — взглянула Маша на орден на его кителе. — Поздравляю.
— У нас весь экипаж награжден за осенний поход.
Помолчали. Маша, в байковом халатике неопределенного цвета, сидела, скрестив руки под грудью, и смотрела в окно, заклеенное пожелтевшими бумажными полосками крест-накрест. Глядя на ее отражение в овальном зеркале, вделанном в дверцу шифоньера, Вадим подумал, что не надо было упоминать об осеннем походе. Они-то из осеннего похода вернулись, повезло, а другие… а Валька остался там… у проклятого маяка Утэ…
Перевел взгляд на стол, заставленный пузырьками, бутылочками, коробочками с присыпкой. Стопка книг была на краю стола, сверху лежал «Овод», некогда сочиненный писательницей Войнич. И, прислоненная к стопке книг, стояла фотокарточка: скуластый матрос в бескозырке с надписью «Петропавловскъ», с суровым лицом, с закрученными кверху усами, сидел, а рядом, положив ему руку на плечо, стояла и улыбалась молоденькая дева в длинном платье с белым пояском.
Вадим вспомнил: однажды Маша показала ему эту карточку своих родителей. В университетском общежитии на Добролюбова было это, — но как давно… в другой жизни… а была ли она, жизнь без войны, без блокады?..
— Я иногда вспоминаю, — сказала Маша, — как мы смотрели в Александринке спектакль, там чудно играла Рашевская.
— «Мать», — сказал Вадим, — по пьесе Чапека.
— Да. К ней, к матери, являются погибшие сыновья… Вадя… — Маша заглянула ему в глаза, — ты плаваешь на такой же подлодке, как Валя?
— Не на такой же, но — примерно такого же класса. На «щуке».
— На «щуке», — повторила она. — И вы уйдете в новый поход?
— Да. На днях пойдем.
Маша порывисто встала и шагнула к нему. Вадим мигом поднялся.
— Вадя, не смей… — В ее глазах блестели слезы. — Ты слышишь, Вадя, не смей погибать! — Она обожгла поцелуем его губы. — Ты должен, слышишь?.. Ты должен не погибнуть…
— Я постараюсь, Маша, — пробормотал он, ошеломленный ее порывом.
Маша отвернулась, вытирая слезы. Вадим стоял безмолвно. Что сказать? Никакие слова не утешат молодую вдову… Вдову? Не жена — не вдова… подруга просто… О господи, как все непросто…
Но жизнь требовала будничных дел. Вечные повседневные заботы, — не на них ли и держится жизнь? Настало время кормления ребенка. Вадим простился с Машей (она улыбнулась сдержанно) и вышел.
Однако тут же и уйти ему не удалось. В смежной комнате его поджидал Редкозубов. В сине-клетчатой рубахе навыпуск он сидел за столом. Перед ним стояли в стройном порядке бутыль зеленого стекла, графин с водой и вскрытая банка рыбных консервов.
