— Остряк-самоучка, — смеется Маша. — Посмотри, она уже совсем хорошо ходит.
Валентина на прошлой неделе неуверенно оторвалась от ножки стула и сделала первые шаги. А сегодня, и верно, совсем хорошо… Ох! Побежала вдруг, хотела, наверное, мне показать, какой она молодец, — и упала. Я подхватываю ее, сажаю к себе на колени, она ревет, конечно, не столько от боли, сколько от неудачи, — самолюбивая же девочка, — наверное, это у Валентины наследственное…
Отрываю от «Рабочего Кронштадта» полстраницы и делаю бумажного голубя. Игрушек у Валентины нет, где их взять, игрушки? А бумажный голубь, пущенный мной в Машу, заинтересовывает девочку. Она сползает с моего колена и пускает голубя туда и сюда, и, довольная, хохочет.
Маша разогревает на кухне и приносит ужин — кашу из перловой сечки и чай с белыми конфетами-подушечками (у них красивое название пралине́). А я добавляю к этой пище богов банку консервированной колбасы (лендлиз!). И мы ужинаем всем семейством, я отпускаю шуточки, и, знаете, пусть хоть трава не растет, а мне хочется, чтобы та́к она и шла — жизнь.
Ну а потом Маша укладывает Валентину — ей спать пора. Вскоре девочка засыпает с бумажным голубем в руке.
И настает прекрасное время любви.
Мы лежим, отдыхаем, у Маши глаза закрыты, а зацелованные губы чуть приоткрыты в улыбке.
— О чем ты думаешь? — спрашиваю.
— О тебе.
— Прекрасный предмет для размышлений, — одобряю я. — Ну и что ты надумала?
Маша молчит. Как хочется мне услышать слова любви. Знаю, она тоскует по Травникову. По какому-то негласному уговору мы не говорим о нем: больная тема. Знаю и понимаю: вытеснить Вальку из ее головы (и, конечно, из сердца) невозможно. Я и не пытаюсь вытеснить. Но — слаб человек! — глухо ворочается в бесстыдной глубине сознания неутоленное чувство соперничества… Маша прекрасно ко мне относится, но… вот эта тихая грустная ее улыбка и опущенный взгляд…
— Вадя, вот что я надумала. Вчера в «Ленправде» была заметка, что университет вернется в Ленинград из эвакуации. Из Саратова.
— Когда вернется?
— Наверно, к началу учебного года. К сентябрю.
— Понятно. И ты хочешь…
— Да, хочу восстановиться на филфаке, продолжить учебу. Как ты отнесешься?
— Дело хорошее, — говорю. — Но…
— Да, да, как быть с Валентиной, понимаю твое «но». Конечно, невозможно. А если перейти на заочное отделение?
— То есть продолжать работать на заводе и учиться заочно? Маша, это нагрузка огромная.
— Я выдержу.
— Ты ведь и в заводском комсомольском комитете…
— Ну и что? Не каждый же день там заседания.
— Машенька, — говорю. — Конечно, ты выдержишь. Чем я могу тебе помочь?
— Своим одобрением! — Она прижалась ко мне. — Спасибо, Вадя.
— Знаешь, — говорю, помолчав, — Ройтберг, наш замполит, предложил мне вступить в партию. Он хочет сделать лодку коммунистической. Знаешь, что он мне сказал? «Если твоя жена живет на улице Карла Маркса, то политически непонятно, почему ты беспартийный».
— Так и сказал? — Маша смеется. — Какой умный дяденька!
На Красногорском рейде в первых числах июня шла у нас, экипажа «щуки» капитана 2-го ранга Кожухова, основательная тренировка. Погружения, всплытия, учения по живучести (заделка условных пробоин) отрабатывались по всем правилам. Да и то надобно признать: за год стоянки у причала мы, конечно, не растеряли боевой опыт, но несколько расслабились. К тому же на лодке появилось молодое пополнение — два торпедиста, электрик и гидроакустик. Ушел на повышение минер (командир БЧ-2-3), на его место назначили молодого офицера, не бывавшего в боях.
Белые ночи разливали над нами сказочный жемчужный свет, но — звонки боевой тревоги врывались в сказку. Команда «К погружению!» — длинный звонок — грубые хлопки открываемых кингстонов главного балласта — длинный ревун — открываются клапана́ вентиляции — надолго уходим под воду…
Словом, две недели усиленной боевой подготовки.
Утром 9 июня покидаем рейд Красной Горки. Утро тихое, мягко освещенное солнцем. Дизеля бодро стучат, тянут басовую ноту — «до-мой, до-мой!» Я на мостике докурил папиросу и шагнул к рубочному люку, спуститься в центральный пост, как вдруг впереди слева сверкнуло, и удар страшной силы потряс небо и море. Рокотало грозное эхо, — и опять удар, и еще, еще…
— Форт Обручев бьет, — сказал Кожухов, глядя в бинокль.
Канонада нарастала.
— Похоже, работают все северные форты, — сказал Мещерский. — Ну, дело дошло до Финляндии.
Так оно и было. Весь день 9 июня артиллерия била по переднему краю финнов, а ранним утром 10 июня, после часовой артподготовки, войска Ленфронта под командованием генерала армии Говорова прорвали первую линию финской обороны и начали наступление на Выборг.
Это наступление нас, подводников, очень касалось: если Финляндия будет выбита из войны, то откроется нам возможность пройти шхерными фарватерами вдоль финского побережья — с севера обойти чертовы заградительные барьеры и прорваться в Балтику. Ведь так? Пора, ребята, пора! Сколько можно торчать у стенки?
