— …полно́ народу в электричке, — говорила Маша, а я с удовольствием смотрел на ее оживленное лицо, — ну как до войны! И трамваи переполнены, толкотня, а я, как дурочка, радуюсь: ах, хорошо, совсем как раньше, до войны, толкаются! — Маша смеется и продолжает: — Приехала в университет, иду в деканат филфака, вдруг в коридоре меня окликают. Смотрю — военный, но без погон, с палочкой, в лице что-то знакомое, но страшный шрам по щеке. Захромал ко мне: «Что, не узнаешь?» Я скорее по голосу его узнала: Юрик Чесноков! Был у нас на факультете такой студент, страшно головастый…
— Я его помню, — говорю, — комсомольский активист. У него уши торчали.
— Неужели помнишь? Ну и память у тебя. Юрик был зенитчиком, в каком-то знаменитом полку, попал под бомбежку, ужасно изранен. Належался в госпитале, вернулся на филфак. Пошел со мной в деканат — помочь, если надо, но не потребовалась помощь, там секретарем, как до войны, Полина Михайловна, она меня помнила, занесла меня в список студентов, возвращающихся к учебе. Насчет заочного отделения пока неясно, но, наверное, будет. Ой, как хочется учиться! Юрик говорит: «Пойдем в фундаменталку, книг возьмешь. Я, говорит, знаешь какого поэта для себя открыл? Аполлон Григорьев. Просто замечательный!» А я не могу, тороплюсь на электричку в Ораниенбаум — чтоб не опоздать на рейсовый пароход на Кронштадт. «Как хорошо, — говорю, — что ты живой»… А в Ленинграде кАк стало! Чисто, трамваи ездят, и никаких обстрелов! Ну — жизнь!
— Здо́рово! — Я тоже радуюсь. — Здо́рово, Маша, что ты опять студентка.
А она только тут заметила, что у меня тоже произошло некоторое изменение:
— Ой, Вадик! У тебя на погонах третья звездочка. Ты теперь старший лейтенант?
— Да. Вчера пришел приказ. Теперь, — говорю, — никто не скажет, что я не хватаю звезд с неба.
Маша смеется и начинает хлопотать с ужином. Редкозубов поднимается с тахты и объявляет, что надо обмыть новую звездочку, «иначе проку нет». Он ставит на стол бутылку со спиртом. Вдруг, согнувшись и морщась, потирает живот.
— Дед, — встревожилась Маша, — что с тобой?
— Ничего. — Федор Матвеевич выпрямляется. — Первомайский, — говорит он, прижав трехпалую ручищу к животу.
— Что — Первомайский?
— Да вот, вспомнил, наконец, как теперь форт Тотлебен называется. Там, на Тотлебене, возни было много. С двумя пушками. Ничего, сделали, лейнера поменяли. Какой Первомайский, какой Красноармейский — запутаешься. Раньше ясно было: Тотлебен — значит Тотлебен. Садись, Вадим, обмоем, как положено.
Обмыли мы, значит, мою третью звездочку, и тут я выкладываю главную новость:
— Ухожу в Финляндию.
Маша тихо ахнула и уставилась на меня. Я пустился объяснять обстановку. Финны проведут своими шхерными фарватерами наши лодки в Хельсинки. Там будем временно базироваться. Оттуда выходными фарватерами выйдем по ту сторону противолодочных барьеров. Теперь, когда Ленфронт взял Таллин и очистил от немцев южный берег, когда и северный под нашим контролем, Финский залив — снова наш. Уже тральщики начали тралить «суп с клёцками». Ну а лодки выйдут из Хельсинки в открытое море и вступят в дело.
— Понятно? — спрашиваю, закончив изложение обстановки.
Маша кивает, глядя на меня своими удивительными глазами с золотым пятнышком в правом. И брови высоко вскинула.
— Как придем в Хельсинки, напишу тебе, — говорю.
Она кивает. И все смотрит, смотрит молча. Спазм, что ли, запер ей горло…
— Машенька, — говорю, накрыв ладонью ее руку на столе, — не тревожься, милая. Всё будет хорошо.
Это легко сказать — «не тревожься».
Я недолго сидел дома: перед выходом в море всегда много дел. Когда, простившись, нацеловавшись, я уходил, Валентина громко заплакала. Такая у нее манера — как только кто уходит, так она в плач.
Берег то скрывался из видимости, то вновь появлялся — темная островерхая полоска леса. Тянул с берега ветер, пахнущий дымом, непролившимся дождем, осенью. Островки, поросшие сосняком, проплывали по обоим бортам.
Мы шли финскими шхерами: тральщик БТЩ с финном лоцманом во главе колонны, а за ним наша «щука» и еще две. Я стоял на мостике и, можно сказать, впитывал в себя морскую дорогу в Хельсинки. Вглядывался в вехи на извилистом фарватере, отмечал в блокноте градусы поворотов и время по хронометру.
И было странное ощущение чего-то нереального. Как будто залетели ненароком в другое время, населенное невоюющими людьми, — они живут на зеленых островах, у них много еды, и не нужно никого подстерегать и убивать.
День клонился к вечеру, когда мы вошли в залив, в глубине которого стоял город Хельсинки. Слева тянулся остров с длинным приземистым строением, это был Свеаборг, когда-то грозная шведская крепость, а теперь просто историческое место давних столкновений. Плыли слева и справа островки, мигали белые и красные огни, — и вот открылась перед нами слитная красно-серая масса домов, тут и там проткнутая острыми шпилями церквей.
