По тихой воде, под взошедшей полной луной мы подошли к гранитной стенке гавани и ошвартовались за кормой «Иртыша», нашей старой доброй плавбазы, которая причапала сюда несколькими днями раньше.
На «Иртыше» мы и поселились и начали подготовку к боевому походу. Уже ушли отсюда и действовали в открытом море три лодки. Кончилась затянувшаяся оперативная пауза.
Но мы же стояли не где-нибудь в месте, забытом богом, а в столице зарубежного государства. Заграница! Надо бы посмотреть на нее, верно? Какая она? И вот мы с Мещерским отправились посмотреть на эту заграницу. Из Южной гавани вышли на Эспланаду — улицу, посредине которой узкой зеленой полосой тянулся парк. В парке стоял в полный рост памятник пожилому грустному человеку, его фамилия Рунеберг нам ничего не говорила. Две женщины в форменной синей одежде подметали аллею, засыпанную опавшими листьями. Они замерли со своими метлами, уставившись на нас. Да и прохожие пялились, — они же никогда не видели советских морских офицеров. Разглядывали нас с таким удивлением, будто из наших ушей валил дым.
Мы вышли из парка на ту сторону улицы, вдоль которой сияли чистым стеклом витрины магазинов. Чего только не было в этих витринах. Стояли манекены женских и мужских фигур в красивых платьях, костюмах, — вообще всякой одежды было столько, сколько нужно для того, чтобы одеть с головы до ног не только маленькую Финляндию, но и наш большой Советский Союз, — такая странная и даже крамольная мысль залетела в голову.
Сидящий женский манекен натягивал на длинную ногу чулок необычайно тонкий, словно сшитый из облака. Вот бы Маше подарить такие чулки, подумал я. Часть жалованья теперь нам будут платить финскими марками, но пока мы не получили, у нас ни копейки не было, вернее — ни пенни.
Остановились закурить у витрин огромного дома, накрытого кровлей из позеленевшей меди. «Stockmann» — значилось имя этого универмага на вывеске.
— Посмотри, — говорю, — какие тут роскошные блокноты.
— Не туда смотришь, Вадим, — говорит Мещерский. — Погляди на эту машину.
Небольшой зеленый грузовичок с открытым кузовом, подъехавший к дверям универмага, и впрямь выглядел удивительно: на крыше его кабины лежала, схваченная ремнями крест-накрест, большая вязанка дров. Аккуратно напиленные дрова. Странно! Двое юнцов выгружали из кузова и таскали в дверь универмага картонные коробки с каким-то товаром. За ними присматривал шофер — скуластый человек лет под пятьдесят, в черном берете, из-под которого спускались на щеки седые бакенбарды. На нем был серый пуловер грубой вязки. Сквозь очки в черной оправе шофер посматривал на нас.
— У него что, печка в автомашине? — говорю. — Зачем ему дрова?
— Ну как же, — говорит Мещерский. — В Финляндии полно лесов, некуда дрова девать.
— Верно сказали, господин офицер, — говорит вдруг шофер в черном берете на чистом русском языке. — Много дров, а бензина нету.
Голос у него гулкий, как из пустой бочки.
— Вы русский? — спрашиваю.
— Да, — отвечает он. — Газогенераторы у нас на автомобилях. Не бензин, а дрова жгём.
— Жжём, — поправляю. — Так у вас паровые машины, что ли, вместо моторов?
— Почему паровые? — усмехается шофер. — Двигатели внутреннего сгорания, только газовые.
— А много русских живет в Финляндии?
— Немного. Но есть.
— Маннергейм, когда войну начал, вас здорово прижал?
Он смотрит на меня сквозь очки. Переспрашивает:
— Кого прижал?
— Вас. Русских.
— Нет. Как жили, так и живем. Ну, конечно, карты.
— Карточки на продукты?
— Да. Хватает, не голодаем. Вот только с табаком плохо. Курить нечего. Кроме эрзацев, но это дрянь.
Я вытаскиваю из кармана пачку:
— Закуривайте.
— «Беломор», — читает он и осторожно вытягивает из пачки папиросу. — Премного благодарен, — говорит как-то старомодно.
Закурив, он отдает по-фински распоряжение юнцам-грузчикам и сопровождает нас до угла «Штокмана».
— Вот, — говорит, — Сенатская площадь. Кафедральный собор — мы его называем по-старому Святым Николаем. А вот — сенат, — кивает на желто-белое здание, похожее на Таврический дворец у нас в Питере. — А там — университет.
— Замечательно, — говорю. — Спасибо, что показали.
— А так, — показывает пальцем наш добровольный гид, — на Торговую выйдете площадь. Там ратуша, дворец президента, Успенский собор. — Он прикладывает ладонь к седому виску. — Желаю здравствовать, господа офицеры.
Мы с Мещерским, не торопясь, идем по Хельсинки. Торговая площадь не так красива, как Сенатская, но тоже хороша. Чистый прибранный город.
— Он похож на Питер, — говорю, — ты не находишь?
— Чем-то похож, — отвечает Мещерский, — а чем-то нет. В Питере не спотыкаешься о скалы.
