На третий день после возвращения с учений отправился я вечером домой, к своей жене. Вышел из-под арки Купеческой гавани, уголком глаза увидел: с площади Мартынова идет патруль, трое в армейской форме. Ну, мне-то что, пусть идут. Я не краснофлотец, к которому непременно придерутся: куда идешь, почему у тебя клинья в брюках, и все такое. Поворотил на Карла Маркса, и вдруг:
— Товарищ лейтенант, остановитесь!
Гляжу на начальника патруля, рослого детину с лейтенантскими звездочками на полевых погонах, на его толстогубую — и такую знакомую! — улыбочку.
— Паша, — говорю, — это ты? Здоро́во!
Мы обнимаемся с Пашей Лысенковым. Он трогает пальцем орден, привинченный к моему кителю:
— А-а, уже Красную Звезду заработал. Ну, шустёр.
— Да, — говорю, — мы, подводники, шустрые ребята.
— А-а, подводник. А я как был в морской пехоте, так и остаюсь. Командую ротой в Двести шестидесятой бригаде морпехоты.
— Молодец, — говорю и достаю пачку «Беломора».
Мы закуриваем. Только я пустился в воспоминания (нам есть что вспомнить), как Лысенков меня прервал:
— Вадим, ты Борькин архипелаг знаешь?
— Имеешь в виду Бьёркский архипелаг в Выборгском заливе?
— Ну да. Мы его зовем: Борькин.
— Конечно, знаю. Я же штурман, мне положено знать. Ну и что — Борькин архипелаг?
— А то, что наша бригада будет его брать. Такой слух имеется. Как только Ленфронт Выборг возьмет, так и мы пойдем брать острова.
— Понимаю, Паша. Там у входа в Выборгский залив остров Бьёрке, он сильно укреплен. Оттуда финны наши корабли обстреливают. Из Бьёркезунда их катера налетают на наши коммуникации.
— И нам так объясняли. Значит, будем десант высаживать на Борьку.
— Желаю тебе успеха, Паша.
— Слушай, а как твой друг, ну, Травников, он тоже подводник?
— Погиб Травников. Его лодка не вернулась из боевого похода.
— Жалко. Крепкий был боец, — говорит Лысенков, щурясь от табачного дыма. — Вадим, а ведь наши отцы когда-то, в двадцатые, вместе учились на курсах красных командиров. Ты знаешь?
— Знаю, что отец учился на курсах.
— Ну, твой не доучился. В писатели пошел. А мой эти курсы окончил.
— Так он служит на флоте?
— Ну да.
— А где?
— В Особом отделе. — Лысенков затоптал сапогом выкуренную папиросу. — Ну, подводник, давай. Пока!
Пожали друг другу руки. Лысенков со своими патрульными двинулись на Июльскую неторопливым «комендантским» шагом. А я заторопился на Карла Маркса.
Белые ночи июня сорок четвертого года были расстреляны артогнем в Выборгском заливе. Выборг пал двадцатого, а в ночь на двадцать первое разведотряд высадился на Пийсари — длинный остров в Бьёркском архипелаге. Завязался бой, финны пытались сбросить десантников в узкий пролив Бьёркезунд, отделяющий Пийсари от полуострова Койвисто, в проливе схлестнулись пушечным и пулеметным огнем финские канонерки и бронекатера Балтфлота. Под прикрытием дымзавес, медленно тающих в ночном влажном воздухе, тендеры с десантниками 260-й бригады шли к Пийсари. К утру 23 июня этот остров был, как говорится на военном языке, очищен. Десантники высадились на остров Бьёрке, имевший тяжелую артиллерию и хорошо укрепленный. Но бой был недолгим, финны покинули остров, к ночи на 24-е был очищен и он, и соседний остров Торсари. Тяжелые орудия финны взорвать не успели, только замки вынули. В ночь на 27 июня морпехи 260-й бригады закончили захват Бьёркского архипелага. В начале июля был полностью очищен Выборгский залив — все его острова.
Финляндия капитулировала в сентябре. 19-го подписали акт о перемирии. А 25 сентября на острове Лавенсари — на знаменитом (в кругу балтийских моряков) Лаврентии — произошла встреча, еще недавно совершенно невозможная. Штабные офицеры Балтфлота сели за стол со штабными чинами военно-морских сил Финляндии. От финнов потребовали подробных сведений о минных и прочих противолодочных заграждениях и о выходных фарватерах, ведущих в открытое море. Более того, финская сторона приняла обязательство: их лоцманы будут выводить в море наши подводные лодки.
Вы понимаете? К чертовой матери барьеры, перегородившие Финский залив! По чистой воде, не опасаясь мин и сетей, пойдут субмарины в Балтику — на оперативный простор.
— Ой, Вадя! Привет! А я только полчаса, как приехала из Питера!
Мы поцеловались, и Маша, усадив меня, стала рассказывать о своей поездке в Ленинград. Валентина, сидя у нее на коленях, рассматривала цветные картинки в книжке, привезенной Машей, и лопотала что-то. А Федор Матвеевич лежал, одетый, на своей тахте с закрытыми глазами — то ли спал, то ли думал о чем-то. Он в последнее время помрачнел, помалкивал — как будто прислушивался к чему-то происходившему в глубине организма.
