Сомкнув каменные плечи, темными провалами окон глядели на уходящий конвой невские берега, укрытые синим сумраком. Конвой миновал причальные линии торгового порта, прошел вдоль длинного, как белая ночь, мола и — вместе с невской водой — влился в залив. Началась неогражденная часть Морского канала. Тут в лица подводников, стоявших на мостиках субмарин, ударил сырой и широкий норд-вест. То был воздух моря, не похожий на застойный, горьковатый, отравленный войной воздух осажденного города.
Но слева темнел приземистый Южный берег, занятый противником, — Стрельна, а за ней Новый Петергоф, — и оттуда выбросился прожекторный луч, и прошелся, вглядываясь, по мостикам «эски» и «щуки», по рубкам морских охотников.
— Ну, сейчас начнется концерт, — сказал командир «эски» Сергеев с биноклем у глаз.
И точно: на Южном берегу мелькнули быстрые вспышки света, а затем раздались хлопки орудийных выстрелов и нарастающий свист снарядов.
— Дым! — донеслась с головного охотника резкая команда.
Разрывы снарядов грохнули один за другим с перелетом. А из трубы дымаппаратуры на корме катера уже валили белесые клубы дыма, и ветер разматывал их, наносил на подлодки. Шли в желтоватой мгле дымзавесы, дыша ее кислым духом. Снаряды свистели, рвались вслепую, и уже ударили по Южному берегу кронштадтские батареи, — началась артиллерийская дуэль.
Словно раскатами грозы полнилась белая ночь. Прикрытые дымзавесой, шли по Морскому каналу две субмарины и три катера-охотника. Слава морскому богу Нептуну, без потерь проскочили открытое место.
Сквозь редеющий дым впереди проступил прямоугольный силуэт островка Кроншлота. А вот и выплыл, будто из сказки о волшебных городах, византийский купол Морского собора.
С рейдового поста замигал прожектор, требуя позывных приближающегося конвоя.
От Купеческой гавани, у гранитных стенок которой расположилась бригада подводных лодок, до улицы Карла Маркса минут десять ходьбы.
Почти что бегом покрыл это расстояние лейтенант Травников июньским вечером. Еще солнце не зашло, хоть уже и низко нависло над западной стороной Кронштадта, — красный шар, усеченный сверху облаком, над красным мрачным корпусом полуэкипажа.
Вот и дом номер пять, обнаживший рыжую кирпичную кладку в тех местах, где осыпалась штукатурка.
Травников постучал. Дверь отворила тощая женщина в кофте и юбке защитного цвета. Травников помнил ее, соседку.
— Здрасьте, — сказал он. — А Редкозубовы дома?
Но он уже слышал: из редкозубовских комнат доносились громкие голоса, там вопила женщина: «Что ты хочешь от меня? Сам распустил ее!»
— А-а, вы Валентин? — сказала соседка, вглядываясь в Травникова. — Заходите. Дома они.
Оттуда, из конца коридора, донесся бас Редкозубова: «Ты мать! Значит, должна!» — «Ничего я не должна!» — в женском крике была истерическая нотка.
Травников постучал в их дверь. Голоса сразу смолкли.
— Чего надо, Игоревна? — спросил оттуда Редкозубов.
— Это я, Валентин, — сказал Травников. — Можно войти?
— Заходи, — раздался бас после паузы.
В комнате с окном на восток было темновато, еще не зажгли электричество. Редкозубов сидел на диване, в серой майке и засученных штанах, держа ноги в большом тазу с водой. Из-за стола с неубранной посудой поднялась женщина лет сорока пяти, с обвязанной по лбу головой, и уставилась на Травникова светло-карими, точь-в-точь как у Маши, глазами. Выражение ее лица было напряженное, бледные губы плотно сжаты…
— Ага, — прогудел Редкозубов, без улыбки глядя на гостя, — ты в офицеры вышел.
— Здрасьте, Федор Матвеич, — сказал Травников. — Добрый вечер, Капитолина Федоровна. Рад познакомиться.
— Здравствуйте, — не сразу ответила женщина, поправляя волосы над повязкой. — Вы Валентин, знаю, а по отчеству как?
— Да не надо по отчеству. Просто Валя. А Маша — ее что, нет дома?
— Вы садитесь, — сказала Капитолина Федоровна, суетливо сдвигая на столе тарелки. — Маши нет… скоро, может, придет…
— Может, придет, — подтвердил Редкозубов, — а может, нет.
Он начал вытирать полотенцем синеватые ступни.
— А где она? — спросил Травников, садясь.
— У Корзинки своей, — проворчал Редкозубов.
— Маша к подруге ходит, к Тамаре Корзинкиной, — уточнила женщина, — помогает ей… больная дочка у Тамары… Вы посидите, Валентин… Сейчас я…
Заметно растерянная, Капитолина Федоровна вышла в смежную комнату.
— Двадцать первого, — кивнул ей вслед Редкозубов.
— Что двадцать первого? — не понял Травников.
— Шарахнули в госпиталь двадцать первого сентября. Ну, бомбежка. С тех пор она. Контузило ее сильно.
Редкозубов сунул ноги в тапки. Прохромал к буфету, вынул бутылку и пару стаканов, поставил на стол. Рубашку-ковбойку надел навыпуск.
— Давай, — сказал он, садясь напротив Травникова. — Обмоем твои нашивки.
— Федор Матвеич, может, не надо? Подождем, когда Маша придет.
— Надо. — Редкозубов налил спирт в стаканы. — Она придет или не придет — не знаю. Ну? Давай, лейтенант.
