Граненые стаканы чокнулись незвонко. Редкозубов мощными глотками выпил до дна. Валентин споловинил: этот спирт плохо шел в глотку, хоть вроде и привычна она уже была к «наркомовским ста граммам». Федор Матвеевич еще налил и пустился рассказывать в своей обрывистой манере, какая туча налетела двадцать первого сентября на Кронштадт.
— Бомбы по гаваням, по Морзаводу. По всему городу, понятно? Даже и в Морской госпиталь, прямо в те… трапевтическое отделение. В приемный покой. Капу там контузило, вот. Месяц лежала, молчала. Головные боли все время. Ее друг там кокнулся. Доктор…
— Ты про себя расскажи, — раздался голос Капитолины Федоровны, она из смежной комнаты вошла. — Что же вы без закуски пьете?
— А есть у тебя? Так давай.
Травников поразился: в комнату вошла словно другая женщина. Она сняла с головы повязку, причесалась и переоделась. Вместо мятого халата на ней теперь было шелковое платье вишневого цвета. Ну просто красивая женщина — очень похожая на Машу. Только в глазах что-то тревожное…
— Вот. — Она поставила на стол сковородку с белёсыми оладьями. — Это пшённики, — пояснила, кладя перед мужчинами тарелки и вилки. — Извиняюсь, что больше ничего нету.
— Спасибо, — сказал Валентин, — вы не беспокойтесь, я не голоден.
— А я как раз голодный. — Редкозубов ткнул вилкой в «пшённик». — Эх, теперь-то ничего, прибавили. Вот зимой! Ну давай, Валентин, — поднял он стакан. — Поскольку живые остались, значит, уважим.
— Что уважим?
— Ну что? Флот Балтийский. — Редкозубов осушил свой стакан, вытер ладонью губы, приподняв усы. И, жуя «пшённик», спросил: — Тебе налить, Капа?
— Нет. — Женщина села у дальнего края стола и отрешенным взглядом уставилась в окно, за которым медленно угасал светлый вечер.
— Нет так нет. Ты, Валентин, знаю, на суше воевал. А у нас тут! Двадцать третьего опять был налет, — небо черное от них. Двести пятьдесят бомбардировщиков!
— Я слышал, — сказал Травников. — «Марат» разбомбили в тот день.
— Да, «Марат». Я как раз на «Марат» и шел. Вчетвером со своей бригадой. Мы там сорокапятки, которые на башнях, меняли на новые, значит, автоматы. Почему не пьешь?
— Пью, Федор Матвеич. Только сразу не могу.
— Эх ты! Шли, значит, чтоб закончить. Думал в тот день закончить. А тут! Как завыла тревога! Как пошли они пикировать!
Редкозубов добавил крепкое выражение.
— Маму убили в тот день, — сказала Капитолина, глядя в окно. — Она в очереди стояла. У Татарских рядов очередь была в булочную. Хлебную карточку отоварить. Бомба там рванула.
— Сочувствую, — сказал Валентин. — Очень сочувствую.
— Да. — Федор Матвеевич плеснул еще в стаканы. — Значит, за память. Чтоб Таисье на том свете хорошо было.
Мужчины выпили, помолчали.
— Маме там хорошо, — сказала Капитолина, взглянув на Травникова. — Она в бога верила.
Сколько же ей, Капитолине, было лет тогда, в конце 1908 года? Лет семь, ну да, никак не больше. Холодным декабрьским днем мать, Таисия Петровна, надела на нее теплое пальто на ватине, с башлыком, и повела в Андреевский собор. Идти было недалеко, по Соборной-то улице, а там — такая собралась толпа! Ну весь Кронштадт. И господа в дорогих шубах стояли со свечками, и простые люди, и особенно много женщин. Многие плакали. Капитолина услышала, как мама всхлипнула. Взглянула на нее, — мамино круглое лицо было мокрое от слез.
Да и ей, Капитолине, захотелось плакать, когда медленно приблизились к гробу, в котором лежал он, отец Иоанн. У него было худое вытянутое лицо с бородкой, глаза закрыты. Лоб высокий, белый, и лента поперек лба. «Перекрестись, — тихо сказала Капе мама. — Поклонись».
Осанистый батюшка отпевал покойника, женский хор подхватывал высокими голосами. Со стен храма смотрели святые люди с грустными лицами, это были, как рассказывала мама,
Капе хотелось, чтобы он, белобрысый, на нее посмотрел, но, конечно, мальчику было не до нее. Вот бы, подумала она, заплести ему косичку, — ей даже смешно стало от этой мысли. «Крестись, поклонись», — тихо сказала мама.
Опять Капа мысленно вернулась к покойному отцу Иоанну. О нем много хорошего говорили в Кронштадте. Как он раздавал деньги бедным людям, а одному бездомному, рассказывали, отдал сапоги, сняв их со своих ног. Его, отца Иоанна, к самому государю возили. Он не только тут, в Кронштадте, но и в Петербурге излечивал людей от болезней. Привезли его к больной княжне, фамилию Капа не запомнила, ну к девочке, у которой ножки не ходили, так она как увидела отца Иоанна, так встала и пошла. Чудо!
Отпевали долго, а потом отца Иоанна увезли хоронить в Питер. И долго мела в тот день, запомнившийся Капе, метель.
