— Я так понимаю, вас попросили обсудить со мной вопрос продажи моих акций «Русско-Китайского банка», а вы никак не можете найти подходящих слов, чтобы подступиться к столь непростому разговору? Не удивляйтесь так, — хмыкнул Иван Иванович вскинувшемуся отставному моряку. — Это было предсказуемо. Затаенные обиды монарших особ они такие — достанут тебя рано или поздно. Тем более, что речь идет, по факту, о контроле над главным банком империи. Его величество хоть тут делает все правильно — не желает оставлять столь солидные рычаги управления и влияния в руках более неугодной ему персоны. Даже странно, что этот разговор не был проведен со мной ранее. — Говорить о том, что данное озарение случилось с ним еще и благодаря информации, принесенной в клювиках несколькими подкормленными «птичками», он уж точно не собирался, дабы не подставлять своих шпионов в Министерстве финансов, откуда и дул ветер. Слишком уж близко к сердцу воспринимал господин Витте наличие в кружке крупнейших держателей акций такой совершенно непонятной ему персоны, как взявшийся ниоткуда барон Иванов. Да и совсем не глупым человеком был министр финансов, чтобы со временем не догадаться, кто на самом деле был виновен во многих его личных бедах, связанных, что с обеими денежными реформами, что с дальневосточными делами.
— Все оно так и есть, как вы говорите, — Николай Николаевич даже не стал предпринимать попытки изобразить оскорбленную невинность, а лишь устало кивнул головой. — Вы, как всегда, правы. И от того сейчас мне безмерно грустно исполнять роль посланника его величества. Однако, служба, — развел он руками, как бы показывая, что тут ничего не поделаешь.
— Служба есть служба, — только и произнес в ответ его собеседник, прежде чем указать взглядом на открывающийся из машины вид. — А вот его служба уже закончилась окончательно и бесповоротно. Но в памяти последующих поколений он останется, надеюсь, навсегда.
— Это да, — не смог не согласиться боевой офицер, рассматривая длиннющую громаду шарового цвета, что перекрыла собой треть береговой черты бывшей Охтинской верфи, на территории которой уже который год вмуровывали в бетонные основания отслужившие свое корабли. Увы и ах, но сохранять их на плаву, не представлялось возможным совершенно. Что по техническим, что по финансовым, что по климатическим причинам, это было не потянуть. Наводнения и ледоходы грозили погубить их со временем, чего и постарались избежать таким вот несколько варварским образом. — Громобой! Первый корабль, к созданию которого приложил свою руку наш бравый Виктор Христофорович Иениш, — сморгнув накатившую на глаза влагу, с чувством глубочайшей ностальгии произнес Протопопов.
— Хорошо, что флот согласился передать его в фонд музея безвозмездно. А то, признаться честно, слишком уж дороговато выходит сохранять осколки истории для грядущих поколений. Так и разориться недолго. — Тут барону даже не пришлось кривить душой, поскольку на данный проект он мог расходовать лишь личные сбережения, а они были очень даже конечны. Находились, естественно, неравнодушные люди, что также жертвовали очень солидные суммы на устройство в столице столь уникального музейного комплекса. Порою от них поступали даже сотни тысяч рублей. Но что это было такое, если одного металла в пришедшем к своей последней якорной стоянке броненосном крейсере имелось на два миллиона нынешних рублей? И ведь большую часть экспонатов приходилось выкупать! Про работы по облагораживанию территории бывшей верфи, а также по подъему из воды доставляемых сюда кораблей было вовсе больно вспоминать. Для приемки того же «Громобоя», обоих выкупленных у израильтян броненосцев и «Владимира Мономаха», вообще рыли полноценный канал вдоль Охтинского мыса. После завода туда крупнейших кораблей будущей экспозиции его собирались осушить и залить бетоном, чтобы в случае большого наводнения никто из экспонатов не отправился в самовольное плавание, банально подвсплыв. И все это стоило многих миллионов!
«Громобой», как и «Россия», как и все старые броненосцы, попали под согласованную государствами «программу утилизации» излишних кораблей водоизмещением свыше 10 тысяч тонн, после чего потянулись на судоразделочные предприятия, наряду с сотнями своих собратьев, ранее служивших во флотах иных стран мира. Спасти их все не представлялось возможным в принципе, отчего приходилось отбирать наиболее значимые или редкие экземпляры. Каковым и стал последний отечественный представитель броненосных океанских рейдеров лишенных башенного вооружения.
