— Никаких действий. Я молчал. Не поднимал ни милицию, ни омоновцев. Я даже не позвонил никому, хотя знал, что есть люди, которым я могу позвонить. Ты тоже знаешь эти телефоны. Не позвонил. Утром позвонили мне… Я уже ждал этого звонка. «Ну и что? — спрашивает меня молодой голос с южным акцентом. — Как будем жить дальше?» — «Мирно будем жить», — ответил я, потому что за всю ночь не смог придумать другого ответа. «Поверим на слово, — ответили мне. — Через час девочка будет дома. И совет… Не надо, папаша, подвергать ее таким испытаниям. Она у вас ребенок впечатлительный…» Через час действительно подъехала машина… Такси. Маша вышла из машины и направилась к дому. И уже в подъезде потеряла сознание. Неделю молчала. Сейчас это другой человек… Больше я не подвергаю ее таким испытаниям. — Невродов быстро взглянул на Пафнутьева из-под бровей, словно желая убедиться, что тот все услышал и все понял.
— Круто, — обронил Пафнутьев.
— Больше я не хочу подвергать ее таким испытаниям, — повторил Невродов. — По правилам я могу играть с кем угодно, что бы ни стояло на кону и как бы ни были малы мои шансы. Но без правил — я пас. — Он посмотрел на Пафнутьева с явной беспомощностью.
— Я не знал об этом.
— Об этом никто не знает, кроме тебя. Надеюсь, и не узнает, да, Павел Николаевич?
— Договорились.
— Что скажешь?
— У меня нет дочки, — ответил Пафнутьев.
— Если потеряешь осторожность, если поднимешься из окопов… То у тебя ее и не будет.
— Авось. Я знаю одну очень приличную женщину, которая не откажется помочь мне обзавестись дочкой.
— Шутка, да? Рисковый ты мужик, Павел Николаевич… Хорошо, что я не поддержал Сысцова и не вселил тебя в прокурорский кабинет. А то не знаю, чем бы все и обернулось…
— Да, это было правильное решение. Теперь у меня развязаны руки.
— Развязаны, говоришь? Но ты уже побывал в их власти? И руки у тебя там, как мне помнится, были не очень свободны, они не были развязанными.
— За мной ответный ход.
— Ты его уже сделал.
— Анцыферов? — спросил Пафнутьев.
— Да, это достаточно сильный ход.
— Валерий Александрович… Ну и что с того? Ну сильный ход, ну очень сильный… Их ферзь безнаказанно гуляет по всей доске. Давайте так договоримся… Вы уходите в сторону? Ваше право. У вас есть для этого основания, и не мне сомневаться в правильности такого решения. Принимается. Один вопрос: мешать не будете?
— Готов даже помогать. Помогать, но не участвовать.
— Это прекрасно!
— Ты в опасной зоне, Павел Николаевич. Скажу тебе и следующее… Не исключено, что этот наш разговор вскоре станет известным и Байрамову. Ты понимаешь, что это значит?
— Не от меня.
— Это не важно.
— Как же они вас запугали, Валерий Александрович… Вы не доверяете собственным телефонам?
— Ты в опасной зоне, — повторил Невродов.
— Я уже где-то слышал эти слова… И начинаю привыкать.
— А вот это уже самое страшное в твоем положении — начать привыкать.
— Авось, — третий раз за время разговора повторил Пафнутьев и поднялся.
— Ни пуха, — пожелал Невродов.
— К черту! — весело ответил Пафнутьев, но заныло, заныло у него в душе, как было с ним однажды в далекой юности, когда пришлось ему прыгать с парашютом. Он почувствовал провал, бесконечный провал под ногами и где-то далеко внизу — желанную, недоступную землю, на которую можно стать обеими ногами и ощутить твердую, надежную почву. Но до нее еще надо было лететь и лететь. И дай бог, если раскроется парашют.
Халандовский вначале опасливо выглянул в дверной глазок и, лишь убедившись, что звонит Пафнутьев, узнав его, открыл дверь. И тут же, едва пропустив гостя в квартиру, закрыл дверь снова, не забыв бросить настороженный взгляд на площадку.
— Проходи, — негромко сказал он и запер дверь на замок.
Что-то изменилось в Халандовском, что-то в нем сильно изменилось. Человек, знавший его в прошлом, наверняка поразился бы переменам — вместо самоуверенного и благодушного он увидел бы перед собой нервного, подозрительного, издерганного. Впрочем, скорее всего, изменялся мир, который окружал Халандовского, который всегда радовал его красками, прелестями и возможностями.
Побывав на самом краю жизненного провала, заглянув в пропасть, куда он по всем законам бытия должен был свалиться, но почему-то не свалился, Халандовский медленно приходил в себя, стараясь отсиживаться дома, куда доставляли верные девочки из родного магазина все необходимое для того, чтобы испытания, выпавшие на его долю, не отразились бы на нем пагубно и необратимо. Но в то же время надо отдать Халандовскому должное — он вел себя пристойно: не мельтешил, не надоедал никому своими страхами, не висел на телефонной трубке, испрашивая советов, не канючил и не жаловался на жизнь. Он закрывался в своей квартире, отключал телефон, включал телевизор, но так, чтобы не было слышно ни звука, в полной тишине открывал бутылочку «Смирновской» и маленькими глотками время от времени взбадривал себя, возвращая здравость мыслей и рассуждений.
