Неклясов снова наполнил стаканы, водка в громадной бутылке почти не убывала, и уже никто не обращал внимания на парня, который время от времени продолжал фотографировать теплую компанию, а вспышки фотоаппарата гости уже готовы были принимать чуть ли не за иллюминацию в их честь.
Осоргин, не успевший пообедать в городе и до сих пор протянувший на утреннем чае с пряником, набросился на роскошную закуску куда охотнее, чем можно было ожидать. А когда Анцыферов взялся произнести второй тост, никто не возражал, потому что морозный воздух, гудящие сосны, приятные слова, прекрасная водка делали свое дело. Даже улыбки замелькали на лицах до того хмурых и неприступных — улыбнулся Осоргин, что-то сказав Анцыферову, не смог удержаться от улыбки Бильдин.
— Садитесь, гости дорогие, — спохватился Неклясов. — Что же вы стоите… Я понимаю, когда стоишь, больше в себя поместится… Но лучше мы потом встанем, у нас будет повод… — И он первым сел, оказавшись во главе стола. За ним последовали другие, причем, несмотря на выпитое, никто не осмелился переставить свой стул, каждый сел там, где стоял. И получилось так, что сторона стола, обращенная к сосне, оказалась свободной, все сидели лицом к сосне.
— Ну что, Жора, будешь меня судить? — спросил Неклясов Осоргина, который оказался рядом с ним за столом.
— А как же, — ответил тот с набитым ртом. — Положено.
— За что?
— Судить тебя можно за многое, но доказано, например, то, что ты похитил вот этого человека. — Осоргин показал на Бильдина, который все еще молчал, хотя от других ни в выпивке, ни в закуске не отставал. — Держал его в заложниках, требовал денег, допустил бесчеловечные пытки…
— Есть пытки человечные? — усмехнулся Неклясов.
— Не надо словами играться… Это нетрудно, но для дела бесполезно.
— А о каких пытках речь? — продолжал вести свою линию Неклясов с неожиданной настойчивостью.
— Ну, знаешь… Вы же отрезали ему уши, скормили у него на глазах собакам… Город был потрясен этой жестокостью!
— Я не отрезал ему ушей, — невозмутимо сказал Неклясов. Обернувшись назад, он что-то сказал своим амбалам и снова повернулся к Осоргину. — У вас есть доказательства, что именно я отрезал уши?
— Таких доказательств нет… Уши отрезал другой человек, но по твоему приказанию.
— Уж не этот ли? — Неклясов махнул рукой за спину, и все, оглянувшись, увидели, как двое парней вели под руки Ерхова. От слабости тот не мог идти сам, но телохранители управлялись с ним без особого труда.
— Я не знаю его лично, мне трудно судить, — смешался Осоргин, торопясь прожевать.
— А ты, Эдик, узнаешь этого злодея? — спросил Неклясов у Бильдина.
— Да, это он надо мной поработал.
— Ты на него в обиде?
— Нет, Вовчик, я на тебя в обиде. Это ты сказал ему, что надо делать, чтобы я отдал деньги… Ты велел бросить мои уши на сковородку, а потом сам отдал их собаке… И она их сожрала. Из чего я сделал вывод, что той собаке частенько приходится питаться человечиной. — Кажется, из всех только Бильдин сохранил твердость духа и, несмотря на выпитое, оставался непримиримым.
— Ты прав, Эдик, — согласился Неклясов. — Собака у нас действительно кровожадная… Она нам помогает, это наше самое мощное орудие по убеждению некоторых сомневающихся…
— Да, меня она быстро убедила, — кивнул Бильдин.
Ерхова за время разговора усадили под сосной, руки завели за спину и связали так, что они обхватывали ствол сзади. Усадили Ерхова на какой-то сдавленный картонный ящик, и он, сидя на нем, не мог сделать ни одного движения. Разве что подтянуть к себе ноги или вытянуть.
— А дальше? — спросил Бильдин.
— Хочешь с ним выпить? — усмехнулся Неклясов.
— Никакого желания.
— Но со мной ведь пьешь?
— Вынужден… Опять же за компанию… И потом, знаешь, эта пьянка напоминает мне обрезание ушей… Если я прав, значит, вот-вот должно появиться что-то вроде собаки?
— Хм! — Неклясов, кажется, смутился. — Ну, ты даешь, — сказал он, глядя на Бильдина. — Хороший банкир из тебя получится. Со временем, конечно.
— Если выживу.
— Да, — кивнул Неклясов, — если выживешь. Смотрите, что получается… Мы уже говорили об этом, но я снова вернусь к любимой теме… Прокурор у нас есть, судья есть, преступник есть. — Неклясов показал на привязанного к сосне Ерхова. — Хочешь быть его адвокатом? — спросил он у Бильдина.
— Защищать человека, который отрезал мне уши?
— Я не предлагаю, спрашиваю… Хочешь или нет?
— Не хочу.
— Слышишь, Славик? — громко крикнул Неклясов, обращаясь уже к Ерхову. — Никто не хочет тебя защищать. И сам ты не сможешь… Как нам быть?
— Пейте водку, — донеслось от сосны. — Только это вам и осталось.
— Нам еще кое-что осталось.
— Пейте водку, смелее будете…
— А тут смелости и не надо, — ответил Неклясов, и все почувствовали, что он заводится. Явно истеричные нотки появились в его голосе, назревал срыв. На него посмотрели не столько удивленно, сколько настороженно, опасливо. Обернувшись к своим ребятам, Неклясов махнул рукой и снова повернулся к гостям. — Значит, говоришь, будет суд? — угрюмо спросил он у Осоргина.
