— Ненадолго, на один день. А оттуда я вывезу вас в Финляндию.
— В Финляндию? — хором спросила вшивобратия.
— Да. Там русские законы не действуют, вас никто не тронет. Поехали прямо сейчас, дома у меня поговорим о том, как вам дальше быть.
Тут за спиной Лыкова стукнула дверь. Он обернулся: на крыльце стояла женщина лет тридцати в кожаном фартуке.
— Ваня, кто это? — спросила она у Сажина.
Сыщик прошептал ему:
— Она не должна меня видеть.
И тот сразу кинулся к жене:
— Прасковьюшка, инвалид по ошибке зашел, богадельню ищет.
— Так она на той стороне.
— Я его сейчас направлю. Ты иди пока, самовар поставь.
— Горячий стоит.
— Так неси чашки в сад, хочется на воздухе попить. Иди.
Женщина потопталась немного, чувствуя неладное, и ушла в избу.
— Вы все здесь? — продолжил разговор сыщик.
— Только мы трое, — пояснил Зот.
— Остальные где?
— В полках, агитируют. К вечеру придут.
— Так. Слушайте внимательно. Я живу на Стремянной в пятом доме. Это между Владимирским проспектом и Николаевской улицей.
— Знаю, — кивнул Сажин.
— Как стемнеет, идите на угол Колокольной улицы и Дмитровского переулка, это позади Владимирской церкви. Добирайтесь по одному — по двое, гурьбой не ходите. Полиция ищет восьмерых.
— Ясно, — сказал атаман.
— За храмом я вас встречу и проведу двором, чтобы швейцар не заметил. Только бомбу свою, Николай, ко мне в дом не носи. Взорвешь еще, не дай бог.
— А нету бомбы, — ухмыльнулся Куницын. — Мы ее израсходовали.
— Куда? — испуганно спросил сыщик.
— Да не боись ты. Рыбу глушили в речке Оккервиль. Знатная уха вышла!
— Вот хорошо. Тогда до вечера!
Стараясь не привлекать к себе внимания, Лыков поковылял обратно к поезду. Вдруг «японцев» уже нашли и где-то поблизости прячутся филеры Герасимова или Филиппова? Тогда они проследят ветерана с целью выяснить его личность. Вот будет здорово, если топтуны доведут его до Фонтанки, 16. Объясняй потом, что ты делал в обществе государственных преступников.
Еще сыщик запоздало ругал себя за слабость. Ничего он, как оказалось, пока не решил. А теперь взял да и поставил на карту всю свою многолетнюю безупречную службу. Чтобы спасти вшивобратию! Восемь мужиков, у которых каша в голове. Кто-то да попадется, кто-нибудь да проболтается. Невозможно долго скрывать такое, правда рано или поздно вылезет наружу. Куда он, умный опытный человек, вляпался? Да еще по своей воле.
Ну а как их бросить, стал оппонировать сам себе коллежский советник. Ведь после девятого января гадливое чувство внутри так и сидело. Да, мужики. С сумбуром, невеликого ума ребята. Но спасшись из плена, они не разбежались по домам, а пытаются что-то в державе переменить. Рискуя свободой и даже жизнью. Эсеров, анархистов, социал-демократов Лыков не уважал. Раскачивают лодку, в которой сами же и плывут. Утопят всех. Либералы? Эти еще хуже, только болтать мастаки. Нелепые идеи Кольки-куна вдруг показались коллежскому советнику ближе всего к правде. Так, конечно, не будет никогда. Не позволят сильные мира сего учредить мужицкую республику. Такая держава нежизнеспособна. Но, как всякая утопия, модель Кольки привлекала, в ней была справедливость. И сыщик решил: не дам правдолюбцам сломать себе шею. Спрячу, увезу, а там как пойдет. Сейчас все силы властей были брошены на поиск этих людей. Вот-вот их найдут. А если ребят эвакуировать в Финляндию, накал быстро спадет. Пропали, и ладно… Жандармы скучать не будут, их умы тут же займут другие возмутители спокойствия. Вон их сколько в очереди стоит. И вшивобратия как-то, Божьим промыслом, но выживет. Когда-нибудь их наверное поймают, если не успокоятся и не уплывут в Америку. Но без Лыкова — его совесть будет чиста. Наивный самообман, конечно, но иначе совсем погано на душе. И он окончательно постановил рискнуть.
Соблюдая меры предосторожности, Алексей Николаевич по приезде на Царскосельский вокзал направился в уборную, а через минуту оттуда бодро выбежал моложавый артельщик с узлом в руке. На всякий случай он сунулся на Калашниковскую хлебную биржу, что в Харьковской улице. Там проследить человека в одиночку невозможно. Поплутав, бойкий малый отправился на Литейный. Шел-шел и вдруг шмыгнул в незаметную подворотню. Дворами в обход Шереметьевского дома выбрался к задам квартала, который занимал Департамент полиции. Подошел к узкой калитке, отпер ее своим ключом — и оказался на службе.
Азвестопуло, увидав начальника, съязвил:
— А куда крестик дели? В ломбард заложили?
— Щас как дам в грызло!
— Фу! Тоже мне, а еще потомственный дворянин.
— Это я, Сергей Манолович, еще из образа не вышел.
Коллежский секретарь увидел, что у Лыкова возбужденно горят глаза.
— Неужели?!
— Да. Там они.
— Попались! Что мы делаем? Кого на этот раз берем, сыскных или жандармов?
Алексей Николаевич сел, порылся в карманах и выложил на стол несколько смятых купюр.
— Ты поезжай сейчас на станцию Шуваловка Финляндской железной дороги и купи билеты до Рихимяки. Восемь туда и один — туда-обратно. Отъезд завтра вечером. На вокзале не покупай, опасно.
Азвестопуло сразу все понял. Он вперил в шефа острый взгляд и спросил:
— Вы понимаете, что делаете?
— Да.
