Сев рядом с ней, он протянул ей флягу с водой, подождал, пока она сделала несколько осторожных глотков, и лишь потом откинулся на спинку шезлонга.
– Я не стану возражать, если вы будете со мной говорить, – сказала она спустя несколько минут, которые они провели в полной тишине. Теперь ее голос звучал увереннее.
Он поднес флягу к ее губам и заставил отпить еще воды. Она очень побледнела, волосы разметались в полном беспорядке, и все же она была так красива, что он старательно глядел на фляжку, не смея посмотреть ей в лицо. Она заметит его восхищенный взгляд – но восхищение ей сейчас не нужно.
– Боюсь посмотреть. Не знаю, что говорить. Посидим молча, – пробормотал он.
– Вы опять сочиняете хайку?
Он нахмурился и пересчитал слоги:
– Да. Похоже, что так. – Он это сделал не нарочно. Он даже не думал произносить вслух слова, что пришли ему в голову. Но он так привык говорить сам с собой.
– Почему вы боитесь на меня посмотреть?
Он набрал в грудь побольше воздуха и разом выдохнул его вместе с правдой:
– Когда я впервые увидел вас на сцене Карнеги-холла, мне пришлось закрыть глаза. Я не мог этого вынести. Звук. Красота. Чувства. Для меня все это вместе оказалось чересчур.
– Но вы приходили три вечера подряд.
– Приходил.
– Зачем?
– Во второй раз я пришел, потому что хотел взглянуть на вас.
Она растерянно смотрела на него. Потом губы у нее дернулись.
– А в третий?
– Я почувствовал, что готов испытать все целиком.
– За сценой?
– Ну да. За сценой.
– Но теперь вы снова не смотрите на меня.
– Вы очень красивая. Но еще и шипастая. Мне нравится на вас смотреть, но я понимаю, что лучше не подходить слишком близко. Вы как чолья.
– Чолья?
– Такой кактус.
– Я никогда не видела кактус.
– Вы мало потеряли. Они все утыканы этими мелкими иголочками.
– Шипами?
– Все немного сложнее. Чолья не кажется опасной, но если подойти ближе, то потом еще неделю будешь выковыривать отовсюду колючки. Если прежде не умрешь.
Она немного помолчала, глубоко дыша, и он решил, что она борется с очередным приступом тошноты.
– Вы в порядке, голубка?
– Да. В порядке. Мне гораздо лучше. Спасибо.
Она не стала возражать против его нежного обращения к ней, и он чуть успокоился. Словечко само соскальзывало с языка.
– У женщин нет таких средств защиты, как у чольи, мистер Солт. К сожалению. Лучше бы они у нас были.
– С виду вы очень шипастая.
– Да. Мне пришлось обрасти колючками. Это далеко не всех отпугивает, но все же помогает.
– Это отпугивает только хороших людей.
– Я мало таких встречала.
– Да. Я тоже, – согласился он.
Небо начало проясняться, на темном фоне появились полосы цвета лаванды. Бутч и Джейн сидели в одинаковых позах, скрестив ноги, спрятав руки в карманы, не сводя глаз с неба. На палубе никого больше не было, мерный плеск воды за бортом создавал иллюзию уединения и покоя. Плавучей исповедальни. Каждое слово из сказанных здесь унесет ветер, не оставив никакого следа.
– Не думаю, что я от природы была – или остаюсь – недотрогой, – произнесла Джейн. – Наверное, мне понравилось бы, если бы меня обнимали, целовали, хвалили за хорошее поведение. Но такого со мной никогда не бывало… А всякое внимание, всякое проявление доброты было связано с болью. Так что я перестала доверять людям. И теперь просто не знаю, как вести себя по-другому.
– С Гасом вы не такая.
– Вы никогда не называете его полным именем.
– Вы меняете тему. Мне нравится его полное имя. Но нравятся и другие варианты.
– Он мой ребенок. Мне не нужно его бояться. А еще я не хочу, чтобы его жизнь была похожа на мою.
– Какой была ваша жизнь, Джейн? – мягко спросил он.
Он шел напролом, она могла вздыбиться и уничтожить его, и все же терять ему было нечего. Еще какое-то время ей придется мириться с его присутствием, а ему хотелось знать о ней все.
– Когда мне был день от роду, меня принесли в сиротский приют в Лондоне. Там я росла, пока мне не исполнилось двенадцать лет. Одна богатая родственница Оливера, жена графа, тоже из Туссейнтов, патронесса того приюта, услышала, как я пою. – Она говорила отрешенно, словно читала ему перед сном сказку, не имевшую никакого отношения к ее жизни.
– Черт меня подери, – потрясенно заметил он. – Ну и история.
– Пожалуй, что так, – безжизненно отвечала она. – Мне… повезло. Я это знаю.
Она замолчала, но ее произнесенные сухим тоном слова встали между ними, подобно закрытой двери. Он немедленно толкнул эту дверь.
– Значит, вы пели, и та дама забрала вас из приюта? – повторил он. Ему хотелось, чтобы она продолжала рассказывать.
– Она… меня удочерила. Неофициально. И отправила во французскую музыкальную школу, которой руководил Оливер Туссейнт. Занятия шли целый день, каждый день. Так я превратилась в Джейн Туссейнт – по названию Консерватории. В Парижского соловья. Когда мне было шестнадцать, Оливер стал моим агентом. Он женился на мне, когда мне исполнилось девятнадцать.
– Почему?
– Почему – что? – Она резко повернулась и взглянула ему в глаза.
– Почему вы за него вышли?
Она широко распахнула глаза, чуть приоткрыла рот. А потом отвернулась:
– Так было удобнее.
– Для вас или для него?
