Она глубоко вдохнула и накинулась на него:
– Для нас обоих. Прошу вас, мистер Солт. Я не хочу обсуждать своего покойного мужа. Вы слишком грубы. Я в трауре.
От неожиданности он чуть не прыснул. Он ей не поверил. При первой же возможности она отгородилась от него его подставным именем. Траур был для нее лишь поводом застегнуться на все пуговицы, захлопнуться, как раковина.
– Кем вы были до того, как стали Джейн Туссейнт? Как вас звали? – настойчиво спросил он.
Когда она не ответила, он мотнул головой:
– Око за око, мадам.
Она молчала несколько долгих мгновений, а когда наконец ответила, он впервые услышал в ее голосе истинную муку.
– Меня звали Джейн Бут[16].
Джейн Бут. Он был потрясен, что она ему рассказала. Интересно, сколько людей об этом вообще знают.
Невероятно, но она продолжала говорить:
– Так меня нашли. В мужском сапоге. Не в корзинке, не в одеяле. В сапоге. Поэтому мне и дали эту фамилию.
– А Джейн? Кто назвал вас Джейн?
– Не знаю. – Она снова смотрела ему прямо в глаза, и он почувствовал, что она уже сумела собраться. – Но ведь всех, у кого нет имени, называют Джоном или Джейн[17]. Наверное, я должна быть благодарна тем, кто назвал меня Джейн. Могли бы вообще оставить меня без имени, невелика важность. Все же Джейн Бут – лучше, чем ничего.
Он улыбнулся, радуясь, что она способна шутить на эту невеселую тему.
Она не улыбнулась в ответ, но чуть вскинула бровь, словно давая понять, что пошутила нарочно.
– И поэтому, когда родился Огастес… – начал Бутч.
– Я дала ему самое пышное имя на всем белом свете, – продолжила Джейн. – Громкое, веское имя, которым он сможет гордиться.
– Когда же Огастес появился на сцене?
Он знал, что Оливер не отец Гаса. Она призналась в этом в ночь, когда они познакомились, хотя он и не мог понять почему.
– Двадцать девятого марта тысяча восемьсот девяноста седьмого года. – Она вскинула подбородок к черно-синему небу, запрокинув голову и вытянув бледную шею, и закрыла темные глаза, отгораживаясь от него.
Он вовсе не этого добивался, но решил промолчать.
– Ваша очередь, мистер Солт, – сказала она. – Раскройте мне все ваши тайны.
– Вы знаете обо мне достаточно, чтобы меня повесили, – мягко напомнил ей он.
– Повесили? – изумленно переспросила она. – В Америке и правда вешают? До сих пор? Я думала, это выдумки из легенд о ковбоях.
– Запад так велик и дик, что
– Он прекрасен?
– И отвратителен.
– Как и вы?
– Ну нет. Я не прекрасен.
– Но и не отвратительны.
Он не стал возражать, хотя не был уверен, что согласен с ней.
– Но Запад действительно дикий? А вы?
– Я не дикий. Нет. Просто… безрассудный.
– По-прежнему?
– Я ведь здесь, с вами.
Она чуть нахмурилась, хотя он произнес эти слова легко и спокойно. Какое-то время она молчала, задумавшись.
– И вы боитесь, что я выдам вас врагам? Как было с Самсоном и Далилой?
– Такие мысли приходили мне в голову.
– За вас
– Так вот ради чего мы здесь? – безмятежно спросил он. – Вы заманили меня в Америку новой одеждой и шикарной каютой, а на причале в Нью-Йорке меня будет ждать целая толпа пинкертонов?
– Думаю, это великолепный план, Бутч Кэссиди. Я попрошу капитана послать телеграмму. К нашему прибытию все будет готово, вас схватят и уведут, а я окажусь в том же положении, в котором была, когда наняла вас, – выпалила она. – Мне не нужно вознаграждение. Мне нужен охранник.
Он шевельнул бровями, а она закатила глаза. И все же он ясно видел, что она очень устала. Он дал ей еще воды, и на этот раз она смогла сама удержать фляжку. Он забрал фляжку, закрыл пробкой и снова откинулся на спинку шезлонга.
– Я очень одинока, мистер Солт. И всегда была одинокой. Мне нужен охранник. Как я вам и говорила. Все действительно очень и очень просто.
– Что ж… пожалуй, в этом и состоит наше отличие. Я никогда не бывал достаточно одинок.
Она не стала ни о чем его расспрашивать и снова надолго замолчала.
– Для чего вы это делали? – наконец спросила она.
– Что делал?
– Грабили банки. И поезда. Вам не нужно было кормить семью. Никто не угрожал вас убить. Так для чего же?
Он глядел, как в небе гасли последние звезды, и подбирал слова. Он не думал оправдываться, кого-то обвинять, на кого-то указывать. Но вопрос был непростой, и ему совершенно не хотелось на него отвечать.
– Потому что я перекати-поле, – наконец выговорил он. – Вы чолья… а я перекати-поле.
– Что это значит?
– Перекати-поле летит туда, куда его несет ветер. И не сопротивляется. Я был ровно таким. Наивным. Юным. Идеалистом. Меня подхватило и понесло… А потом я уже и не знал, как выбраться. И очнулся, только когда мой брат решил заняться тем же, чем я. Я чувствовал, что в ответе за него, – я и теперь так чувствую, – но он не хотел меня слушать. Никто из них не хотел. Так что я определил для себя правила. И попытался определить правила для всех, чтобы никто не пострадал. Но это было все равно что котов пасти.
