– Кондуктору? Проводнику, охраннику при сейфе? Но это ведь не их деньги. В наши края едут денежные мешки, и местные, и иностранцы. Они скупают землю, скупают скот, но сами здесь не живут. Они контролируют крупные стада, и мелким фермерам с небольших ранчо за ними уже не угнаться. Богачи скупают у них все имущество… Или попросту выгоняют. С железными дорогами та же история. Есть три большие компании. Этими компаниями владеют три человека. И этим троим принадлежат все железные дороги. А когда ты владеешь железными дорогами, то контролируешь и спрос, и предложение. Так вот, когда мы будем грабить поезд – а мы ограбим его, Бутч Паркер, – помни, что пропажа денег, которые мы возьмем, никого не расстроит. Никого, даже самих богачей, владельцев железных дорог. Что такое доллар, когда у тебя миллион долларов? От нашего грабежа их жизнь ни капельки не изменится. Их дети не останутся голодными. Зато наши жизни здорово изменятся. А если ты решишь поделиться деньгами, чтобы тебе самому было легче, то изменятся и другие жизни. Считай, что это возможность поделиться богатством, которое иначе достанется одному-единственному богачу.
Бутч задумчиво кивнул:
– Кажется, я понимаю… Вот только не зови меня Бутчем Паркером.
– Но разве не так тебя называют в семье?
– Так. Именно так меня и называют.
Майк Кэссиди не был членом его семьи. Майк Кэссиди был из другого мира. Где-то в самой глубине души у Бутча пряталось странное чувство. Ему не хотелось, чтобы фамилию Паркеров запятнало все то, чем он собирался заняться. Он считал это своим долгом.
– Сжигаешь мосты? – спросил Майк.
– Вроде того.
О плачь же, плачь же…
– Можешь взять мою фамилию. Если хочешь. Бутч Кэссиди – неплохо звучит.
Майк Кэссиди улыбался ему чуть ли не с гордостью, и на миг Бутч забыл про боль и погрузился в это новое для себя чувство.
– Ага. Звучит неплохо.
* * *– Сколько вам тогда было? – спросила Джейн, боясь, что он теперь замолчит.
– Когда я уехал из дома?
– Да.
– Восемнадцать.
– Вы потом вернулись?
Он затих, и она села на постели, испугавшись, что он уснул и оставил ее одну, в темноте, со всеми неотвеченными вопросами.
– Вернулся. Ненадолго. Но маму я с тех пор больше не видел.
Теперь замолчала она. Она не умела говорить о подобных вещах, а он никак ей не помогал. Возможно, он ждал, что она о чем-то спросит. В горле у нее теснились сотни вопросов. Но она просто молча ждала, едва осмеливаясь дышать.
– В ту ночь, когда я встретился с вами в Карнеги-холле, вы пели любимую песню моей матери. На бис. Когда Оливер отправил вас обратно на сцену. Вы тогда изменили программу.
– «Плачь же, плачь же».
– Да. Ее. Мне тогда показалось, что вы спели ее для меня одного.
– Это такая печальная песня.
– Что ж… Я прожил довольно печальную жизнь.
* * *– Леди и джентльмены, мы не хотим вас пугать и прерывать ваше путешествие. Но в этом поезде перевозят большую сумму денег, а нам как раз очень нужны деньги.
