- Лежать, сука, - бросаю, выдергивая из тела кусок… чего-то вместе с пеплом ада. Неплохо было бы добраться до сердца и вытащить его, но я не уверен, что оно есть у твари. Кажется, что у нее вообще нет органов, что она вся состоит из личинок и червей. Они вываливаются из дыры рисовыми зернами и тут же покрываются коричнево-зеленой дрянью.
Кровь? Мясо? Что это вообще такое?
Я отвлекаюсь на миг на все еще продолжающих вываливаться из брюха пса червей, и этого времени гончей хватает, чтобы вывернуться из пут и все-таки вцепиться мне в предплечье. Клыки входят глубоко, челюсти сжимаются намертво.
Моя очередь рычать и крыть суку матом.
Я хватаю ее за горло, сжимаю пальцы до побелевших костяшек, кончики проваливаются, продавливают рыхлую плоть, брызжет в стороны вонючая, липкая слизь, вот только пасть раскрывать собака не торопится.
Дергается, посылая тело в короткий резкий рывок, и наваливается, наседает сверху, от вони слезятся глаза..
Я изворачиваюсь, отпускаю горло. Гончая все-таки валит меня на пол. Падение неудачное, за спиной слышится хруст, спину пронзает боль.
- Что, теперь не такой самодовольный, падший? – огрызается Ховринка, подаваясь вперед.
И я успеваю всадить ей в глазницу палец, и откатиться, пока она скулит и хрипит от боли. Сука оставляет за собой следы. Скользкие, вонючие. Сильнее шипит на ее теле свет, но и сильнее тлеют мои перья.
Нам не место здесь, нам обоим. Раненную руку немного дергает, крови много, и теперь я понимаю, что Ковалевского Кукла еще пожалела. Ей ничего не стоило перегрызть ему горло. Так почему не стала? Не было времени? Решила, что он ничего не сможет? Возможно.
Сломанное крыло тянет вниз, мешает двигаться, висит безжизненной тряпкой. Тварь напротив тоже особенно счастливой не выглядит.
- Мое самодовольство всегда со мной, не тешь себя иллюзиями, - бормочу и, стараясь не терять времени, сам бросаюсь к псу. Игры кончились. Нет в ней души Куклы, только оболочка осталась. Гончая быстрая, быстрее, чем мне казалось. Она кидается мне на встречу, сбивает с ног. Я все-таки сшибаю одно из кандил, падают градом свечи…
Конечно, мать его, освещенные.
… в тех местах, в которых они меня задевают, вздувается и лопается кожа, покрывается волдырями, как при ожогах. Я взмахиваю рукой, гася все, что горит, тлеет или только пробует тлеть и снова перехватываю инициативу.
Поднимаю кандило и швыряю им в собаку, не обращая внимания на боль, которая прошивает от ладони всю руку насквозь и отдается в позвоночнике. Действует на меня, должно подействовать и на нее. Тяжелая хрень врезается в грудь гончей, почти заставляя ее упасть, а я наваливаюсь сверху, прижимаю эгрегора к полу, тянусь рукой к пасти.
Пора с этим заканчивать. Достало.
Я понимаю, что это будет непередаваемо мерзко, но другого варианта не вижу, разжимаю челюсти суки, давлю сильнее, выпускаю всего себя. Кожу опаляет жаром, Его гневом мгновенно, стискивает, сжимает все внутри, кажется, что давит и колет сам воздух тут. Боль почти такая же, как при падении. Почти, но не совсем. Ее можно перетерпеть. И я терплю. Надавливаю еще больше.
- Давай же, Кукла, - шиплю яростно, - ты же хотела этого когда-то.
- Я хотела не тебя, падший, а твою силу, - рычит она в ответ.
- Один хрен, - пожимаю плечами и крепче сжимаю пальцы. – Именем Отца!
Сука дергается, дрожит, извивается и каким-то совершенно непонятным образом выскальзывает из захвата, как будто просачивается сквозь пальцы. Оказывается сверху, ломая мне очередное крыло, выдергивая очередное рычание из моей глотки.
Бля.
Что-то происходит. Я не понимаю что, потому что непонятно откуда взявшаяся кровь попадает в глаза и мешает видеть.
- Давай, - скалится сука, все еще человеческие глаза смотрят с нескрываемым издевательством, почти победно. И я хватаю ее за горло. Так даже удобнее, главное не пропустить момент. Вблизи она еще уродливее, вонь еще тошнотворнее, и теперь я точно уверен, что под кожей копошатся не только личинки, но и мухи. - Грохни меня, и твоя шлюшка отправится следом.
Что?
Я застываю, замираю. Смысл брошенных слов доходит не сразу, а когда доходит, я готов забить тварь голыми руками. Просто забить, стравливая злость. Готов вырывать из ее тела куски мяса или что оно такое, готов смотреть, как она давится и захлебывается собственной кровью, готов избивать пока сам не свалюсь на пол. Хрен тебе, а не собирательница.
Я тянусь к собаке, но не успеваю ничего сделать. Башка гончей откидывается вдруг назад, как будто сама по себе, и над раззявленной пастью склоняется Элисте.
Какого…
- Эли, - хриплым карканьем, - не смей! – почти ору, потому что не знаю, что произойдет, если Громова попробует сожрать ведущую гончую.
- Тебя забыла спросить, - шипит в ответ Лис и склоняется ниже, почти касаясь губами ощеренной пасти, сквозь ее лицо проступает туманная маска пса.
И сука, все еще прижимающая меня к полу, вдруг замирает. Тянется из ее пасти к Элисте поток зловонной жижи.
Громова, мать твою, с хрена ли ты такая деятельная?
