А по телу гончей бегут судороги, лапы скребут пол, из разодранного мной брюха продолжают вываливаться личинки, она рычит и дергается, но вырваться из хватки Элисте не может. Лис сильнее тянет уродливую башку на себя, и громкий треск позвонков эгрегора разрывает тишину церкви, заставляя прийти в себя.
Я пробую выбраться из-под придавившего меня огромного тела, но тварь больше не держат лапы, а мне чертовски мешают сломанные крылья. И за этой долбанной возней я теряю время. Время, которого и без того не хватает, потому что Элисте плохо. И с каждой секундой все хуже и хуже: скалится и щерится призрачная маска собаки, то проявляясь, то исчезая, мерцает так часто, что за этим почти невозможно уследить, дрожат руки, сжимающие голову эгрегора, проступают сквозь бледную кожу налитые чернотой ада вены.
Тело из-под твари все-таки удается вытолкнуть, из горла рвется рычание, потому что я, кажется, только что помимо перелома заработал еще и вывих: стреляет прямой наводкой мелкой дробью прямо в позвоночник, но мне плевать.
Лис задыхается.
Гончая теряет опору, стоит мне из-под нее выбраться, и валится на пол, хруст ее костей в этот раз еще громче и сильнее. Лис падает на колени вместе с эгрегором, чернота полностью затягивает зрачок и белок глаз собирательницы. Собачья маска на лице появляется и исчезает еще чаще, белеют костяшки тонких пальцев.
- Эли прекрати! – хриплю.
Громова не реагирует, все еще тянет в себя гнилую суть Ховринки, как будто не может остановиться, как будто Амбрела привязала ее. Лис задыхается, вздрагивает и кажется, что еще крепче обхватывает голову твари.
Ховрника дергается, что-то булькает, хлюпает и чвакает внутри нее, поток жижи не уменьшается, а кажется, что только, наоборот, растет и крепнет, пульсирует и дрожит. Ад Громовой не выдержит, Громова не выдержит, она уже меняется: черноту в венах заменяет болотная жижа, по маске призрачного пса расползаются желтушно-зеленые пятна, сводит спазмом лопатки и выгибает тонкое тело болезненной судорогой.
Лис стонет, длинно, громко. Ее стон продирает меня до основания, и я кидаюсь к Громовой, отдираю тонкие руки от башки Ховринки, пинаю суку, отпихивая подальше, поднимаю Элисте с пола. Ее не держат ноги, глаза все еще затянуты адом и маска по-прежнему на лице. Она будто застыла, будто увязла в Амбрелле.
- Давай, Лис, приди в себя, посмотри на меня.
Громова не слышит, пульсируют под кожей вены, место ада в глазах занимает зеленая дрянь.
Ладно.
- Отдай это мне, - я притягиваю собирательницу ближе и накрываю рот Громовой своим. Ховринку почувствовать просто, вытащить тоже: она лишняя тут, в Лис, в ее привычном запахе и вкусе. И я глотаю столько, сколько могу, глотаю, пока не чувствую руки Эли, упирающиеся мне в грудь, пытающуюся меня оттолкнуть.
- Зарецкий, ты, мать твою, что вообще делаешь?! – огрызается она, все-таки заставляя меня отстраниться.
- Это ты, мать твою, что делаешь?! – рычу в ответ. – Ты должна быть в Ховринке, а не здесь! Как ты вообще тут оказалась? Где остальные?
- Не смогли войти, придурок! Что ты выставил вокруг, идиота кусок?!
- О, отлично! – сжимаю я тонкие плечи. – То есть это я виноват?!
- Нет, я! – всплескивает Эли тонкими запястьями, сбрасывая мои руки со своих плеч.
Серьезно? Серьезно, черти ее дери?
- У меня все было под контролем, пока ты не появилась, - еще немного, и я взвалю ее на плечо и утащу отсюда.
- О, да я заметила. Особенно твои крылья, Зарецкий! – Маска пса все еще на лице Элисте, вены все еще виднеются сквозь кожу, но теперь они, как и должны, наполнены адом.
- У меня еще две пары, как-нибудь смирюсь с потерей, - кривлюсь. – А вот с потерей тебя – нет! – добавляю уже громче, снова стискиваю тонкие плечи.
- Поэтому решил сам сдохунть? Отличный план. Ты – эгоист, Зарецкий! – Лис упирается тонким пальцем мне в грудь, смотрит зло, прищурившись.
Ответить не дает раздавшееся сбоку яростное, злое рычание, сраный эгрегор пришел в себя, очень вовремя, конечно.
- Заткнись! – рявкаем мы в один голос, потому что сейчас ни хрена не до Амбреллы и ее не закрытого гештальта. Я, не глядя, взмахиваю рукой, глухой удар о стену и снова тишина.
- С чего ты решила, что я собираюсь сдохнуть?
- О, ну давай-ка посмотрим, - Эли скрещивает на груди руки. - Ты приперся в самое гнусное место из всех возможных, закрыл его, чтобы никто не смог войти, никому ничего не сказал и никого не предупредил, мало того что нарвался на Ховринку, вытащил сюда еще и труп Алины, и да, у тебя, мать твою, сломано два крыла и ты истекаешь кровью! Ничего не забыла?
- Я – падший, все что…
- Да будь ты хоть реинкарнацией Будды, это ничего не меняет! Ты чем вообще думал?! Ты вообще думал? Или собственная гордыня настолько разрослась, что сдавила остатки мозгов.
Господи, дай мне терпения...
Я выдыхаю, закрываю на миг глаза, чтобы успокоиться, насколько это возможно, конечно, с учетом обстоятельств.
