— Не знал, что ты меня считаешь всемогущим Господом, саксоночка, — сказал он после недолгого молчания.
— Скорее Моисеем.
Несмотря на явно насмешливые фразы, мы отнюдь не шутили. Джейми отошел, сцепив руки за спиной.
— Осторожно, колючки, — окликнула я его, заметив, что он идет в сторону, где со мной уже приключилось несчастье.
Джейми послушно сменил направление и принялся бродить туда-сюда по поляне, в раздумье склонив голову. Наконец он вернулся и замер передо мной.
— Я не могу жить здесь в одиночку, ты права. Но зачем мне ехать за переселенцами в Шотландию?
— А куда еще?
— Мои люди… те, кто был со мной в Ардсмуре, — ответил Джейми, — уже здесь.
— Ты ведь понятия не имеешь, где именно, — возразила я. — Да и вообще, они переселились давным-давно! С какой стати им сниматься с насиженного места и идти за тобой на край земли?
Джейми криво усмехнулся.
— Ты же пошла, саксоночка.
Я глубоко вздохнула. Страх, который терзал мое сердце последние несколько недель, слегка отступил. Однако теперь в моих мыслях появилось пространство для размышлений об ужасных сложностях пути, на который намеревался встать Джейми. Разыскать людей, разбросанных по трем колониям, уговорить их присоединиться — и одновременно найти немало денег, чтобы расчистить землю и взрастить поля. Не говоря уже о том, сколько усилий придется вложить, дабы вырвать у дикой, первозданной природы хоть клочок земли…
— Я что-нибудь придумаю, — едва заметно улыбнулся Джейми, завидев тень сомнения на моем лице. — Как всегда, так?
Я резко выдохнула.
— Так, — согласилась я. — Джейми… ты уверен? Твоя тетушка Иокаста…
Джейми лишь отмахнулся:
— Нет. Никогда.
Я по-прежнему колебалась, чувствуя себя виноватой.
— Ты ведь не… не из-за меня? Из-за моих слов о рабах?
— Нет. — Джейми помолчал. Я заметила, как у него дрогнули искривленные пальцы на правой руке. — Я уже был рабом, Клэр, — тихо сказал он, опустив голову. — И не смогу жить, зная, что в мире есть человек, который ненавидит меня так же, как я ненавидел тех, кто считал себя моими хозяевами.
Я накрыла его искалеченную ладонь своей. По моим щекам заструились слезы, теплые, как летний дождь.
— Ты меня не оставишь? — наконец спросила я. — Ты не умрешь?
Джейми покачал головой и крепко сжал мою руку.
— Ты — моя смелость, а я — твоя совесть, — прошептал он. — Ты — мое сердце… а я — твое сострадание. Мы — единое целое, мы не можем быть порознь. Разве ты сама не знаешь, саксоночка?
— Знаю. — Голос дрогнул. — Поэтому мне так страшно. Я не хочу вновь стать лишь половинкой целого, я этого не вынесу.
Джейми убрал прядь с моей влажной щеки и притянул меня к себе; я чувствовала, как от каждого вздоха вздымается и опадает его грудь. Такой осязаемый, такой живой, рыжие завитки отливают золотом на обнаженной коже… И тем не менее я уже теряла его — однажды.
Он коснулся моей щеки.
— Разве ты не видишь, как мало значит смерть, когда мы вместе? — шепнул Джейми.
Мои руки сами собой сжались в кулаки. Нет, не мало!
— Все то время, когда ты меня оставила, после Каллодена… Я был мертв, разве нет?
— Я думала, ты умер. Поэтому и… ох.
Я прерывисто вздохнула. Джейми кивнул.
— Через двести лет я и подавно буду мертв, саксоночка, — криво усмехнулся он. — И не важно, что меня прикончит — индейцы, дикие звери, чума, виселица или возраст. Меня не станет.
— Да.
— А пока ты была там — в своем времени, — я был мертв, правда?
Я кивнула, не находя слов. Даже сейчас я легко вспоминала чудовищную бездну отчаяния, затянувшую меня после расставания, из которой так медленно, дюйм за дюймом, я с болью выкарабкивалась.
Джейми сорвал пучок травы и сжал в ладони.
— Дни человека — как трава, — тихо процитировал он, мягко коснувшись зеленью моих костяшек, лежавших на его груди, — как цвет полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его.
Джейми коснулся травинок губами, потом поднес к моим.
— Я был мертв, саксоночка моя… и в то же время не переставал тебя любить.
Я закрыла глаза, чувствуя, как травинки едва заметно щекочут губы.
— И я не переставала тебя любить, — прошептала я. — И никогда не перестану.
Травинки исчезли. Не открывая глаз, я ощутила, как Джейми наклонился, а затем накрыл мои губы своими, теплыми, как солнечный свет.
— Пока наши тела живы — мы одна плоть, единое целое, — шепнул Джейми.
Его пальцы касались меня — волос, лица, шеи, груди, — а я дышала его дыханием, изо всех сил прижимаясь.
— А когда мое тело умрет, с тобой останется моя душа. Клэр, клянусь своей надеждой на рай — я тебя не оставлю.
Ветер шелестел листвой каштана. В воздухе витали богатые ароматы позднего лета — сосен, травы, земляники, нагретых солнцем камней, прохладной воды… И резкий, мускусный запах мужчины, держащего меня в объятиях.
— Ничего не уходит безвозвратно и не исчезает, саксоночка. Просто меняется.
— Это первый закон термодинамики, — пробормотала я, вытирая нос.
— Нет, — твердо сказал Джейми. — Это вера.
