Раздался звон, и Джейми вынырнул оттуда с полными руками. Среди всего он держал полотенце и бутылку с шампунем, который я сама сделала из мыльного корня, люпинового масла, листьев грецкого ореха и цветов ромашки, — не хотелось мыть волосы хозяйственным мылом. Джейми поставил все это на столик рядом с самой большой миской в нашем хозяйстве и осторожно налил туда горячей воды из котла.
Оставив воду остывать, он смочил в ней мочалку и взялся за дело.
Теплая вода ласкала мои израненные, замерзшие ноги; я близка была к блаженству, к тому, которое, как я полагала, ожидает в раю. Уставшей и полупьяной, мне казалось, я медленно оттаивала, пока Джейми отмывал меня от пяток до макушки.
— Саксоночка, ты где так ударилась? — Его голос выдернул меня из полусна, и я бестолково уставилась на левое колено, на распухший багровый синяк.
— А, это я упала с лошади.
— Какая ты беспечная, — сердито заметил Джейми. — Сколько раз я тебе говорил: поосторожнее с новой лошадью. Нельзя на них полагаться, пока не узнаешь как следует. А у тебя силенок не хватит, чтобы совладать с норовистой или упрямой.
— Это не потому, что я ему доверилась, — возразила я. Меня больше впечатляла косая сажень плеч под льняной рубашкой, чем моя разбитая коленка. — Он испугался молнии, и я ухнула вниз с тридцатифутового утеса.
— Да ты шею могла свернуть!
— Чуть и не свернула, — отозвалась я, прикрыв глаза и покачиваясь.
— Начнем с того, что тебе вообще там делать было нечего, на том склоне…
— Тропинку размыло, — распахнув глаза, ответила я, — вот и пришлось идти в обход.
Джейми искоса смотрел на меня.
— Во-первых, куда тебя понесло от Мюллеров в такой дождь? Тебе что, мозгов не хватило представить, во что превратится дорога?
С некоторым усилием я выпрямилась, придержав на груди килт. Я весьма удивилась, вдруг поняв, насколько он взбешен.
— Да, но… — Я замялась, пытаясь изложить собственные соображения. — Как я могла такое представить, и вообще…
Джейми прервал мои рассуждения, бросив мочалку в миску с водой.
— Тише! Не собираюсь я с тобой спорить.
Я воззрилась на него.
— А как бы ты поступил? И какого черта ты орешь на меня? Я ничего плохого не сделала.
Джейми резко вдохнул. Затем встал, достал мочалку из миски и аккуратно отжал. С шумом выдохнул, затем опустился передо мной на колени и провел мочалкой по моему лицу.
— Да, извини, — согласился он. Уголок его рта пополз вниз. — Но ты до смерти меня напугала, саксоночка, поэтому так и тянет тебя поколотить, хоть ты этого и не заслуживаешь.
— Ох, — вздохнула я.
Мне хотелось рассмеяться, но, глядя на его удрученное лицо, я почувствовала угрызения совести. Рукава его рубашки были испачканы, а чулки изорваны, к ним налипли колючки, а все из-за того, что он всю ночь рыскал в горах, не зная, где я и что со мной, жива я или нет. Я и в самом деле до смерти его напугала.
Я пыталась подобрать слова извинений, но язык был столь же неповоротлив, сколь и мозги. В конце концов я подалась вперед и сняла у него с волос кленовую сережку.
— Можешь изругать меня по-гэльски. Выпустишь пар, а я все равно пойму лишь половину.
Он ухмыльнулся и окунул меня головой в миску. Я вынырнула, с волос текло; Джейми обернул мне волосы полотенцем и начал растирать, при этом вещая грозным тоном проповедника, обличающего грешников со своей кафедры:
— Глупая женщина, — говорил он на гэльском, — мозгов у тебя — как у курицы…
В потоке речи я уловила слова «дурная» и «неуклюжая», а затем перестала вслушиваться. Я прикрыла глаза и с наслаждением расслабилась, пока Джейми вытирал и расчесывал мои волосы.
Он действовал быстро и уверенно, наверное, привык иметь дело с лошадиными гривами. Я не раз слышала, как он беседовал с лошадьми, точно так же, нараспев, по-гэльски, расчесывая им гривы и хвосты. Хотя, полагаю, лошадям он точно говорил вещи поприятнее.
Его руки по очереди прикасались к моей шее, затем к обнаженной спине и плечам; легкие прикосновения возрождали к жизни постепенно согревающееся тело. Я еще дрожала, но отпустила плед, и он складками упал мне на колени. Огонь в очаге шипел, языки пламени задевали бока чайника, и в комнате становилось все теплее.
Теперь Джейми ласково перечислял все то, что хотел бы со мной сделать: начал с того, что сперва избил бы палкой до синяков и все такое прочее. Гэльский язык богат, а Джейми был весьма изобретателен в вопросах секса и насилия. Вне зависимости от того, хотел он того или нет, скорее хорошо, что я понимала далеко не все.
Мою грудь согревало тепло очага, а спину — тепло, исходящее от Джейми. От прикосновения к его рубашке, когда он потянулся за шампунем на полке, я вздрогнула. Джейми прервал тираду на полуслове.
— Холодно?
— Нет.
В нос мне ударил резкий запах камфары, и, прежде чем я успела шелохнуться, Джейми опустил одну руку мне на плечо, удерживая на стуле, а другой принялся растирать грудь маслом.
— Хватит! Мне щекотно! Хватит, кому говорят!
Джейми не послушал. Я принялась извиваться как уж на сковородке, пытаясь вырваться, но он был гораздо сильнее.
