Я распределила отсыревший ячмень тонким слоем по дну корзины и оставила его сушиться возле очага, затем подошла к письменному столу, сняла крышку с чернильницы и раскрыла тетрадь. Я быстро записала подробности появления на свет новорожденного Мюллера: роды были долгими, но в целом все прошло нормально, без осложнений. Странно только, что ребенок родился в пузыре…
Я бросила писать и покачала головой. Из-за мыслей о Джейми я отвлеклась от работы. Дочь Петронеллы родилась как все. Я точно помнила, как из лона показалась темноволосая головка. Я дотронулась до нее и почувствовала биение пульса прямо под кожей. Я прекрасно запомнила ощущение мокрых волосиков на пальцах; на ощупь они напоминали влажный пух только что вылупившегося цыпленка.
«Это все сон», — подумала я. Когда я спала в норе под деревом, мне снился сон, и два события смешались в голове — роды у Мюллеров и рождение Брианны. Это Брианна родилась в пузыре.
Шотландцы зовут его дурацким колпаком и верят, что он приносит удачу. Счастливое предзнаменование, говорят они, — значит, в дальнейшей жизни человек не утонет. Некоторые из таких детей получали в дар способность ясновидения; я встречала пару таких, у которых открывался «третий глаз», и стала сомневаться, что это действительно дар.
К счастью или нет, Брианна никогда не выказывала признаков непостижимого кельтского «знания». Думаю, это к лучшему. Я сама обладала особым видом предчувствия — просто знала, что некоторые вещи обязательно произойдут, — и никому не пожелала бы жить с такой осведомленностью.
На лежащей передо мной странице я бессознательно набросала девичью головку — длинный локон, прямой нос, — но само лицо прорисовывать не стала. Я не художница. Я училась делать анатомические зарисовки в медицинских целях, я могла точно воспроизводить очертания тел, но способности Брианны вдохнуть в мертвые линии жизнь у меня не было. Этот набросок был всего лишь опорой, я смотрела на него, а память сама дорисовывала черты лица. Попытки перенести воспоминания на бумагу могли привести к тому, что память откажется воспроизводить лицо дочери, а рисковать я не хотела.
А вызвала бы я ее саму, как есть, из плоти и крови, если бы могла? Нет. Лучше тысячу раз вспоминать ее, зная, что она в своем времени — удобном и спокойном, — чем желать, чтобы она оказалась здесь, среди опасностей и жестокости. Но это не значит, что я по ней не скучала.
Первый раз в жизни в моей душе шевельнулось сочувствие к Иокасте Кэмерон, к ее страстному желанию непременно иметь наследника, оставить кого-то после себя, кто займет ее место. Убедиться, что жизнь прожита не напрасно.
За окном сгущались сумерки, темнота наступала с полей, из леса и с реки. Принято говорить «наступила ночь», но это не так. Темнота нарастала постепенно, сперва затапливала низины, затем укрывала тенью холмы, незаметно ползла вверх по стволам деревьев и сливалась с темнотой усеянного звездами неба над головой.
Я сидела у окна, глядя, как медленно бродят лошади в загоне. Темнота не столько скрывала, сколько изменяла их — четче обрисовывались изгибы шей и крутые линии крупов. Все вокруг, каждый силуэт, каждая травинка, явились теперь такими, какие есть, без иллюзорных прикрас света с тенью, искажающих восприятие днем.
Я проводила пальцем по линиям рисунка снова и снова, вперившись в окно, за которым сгущалась тьма. Тайны моего сердца предстали во всей своей простоте. Нет, я не хотела, чтобы Брианна оказалась здесь. Но это не значит, что я по ней не скучала.
Я закончила записи и тихо посидела с минуту. Хотя нужно было вставать и готовить ужин, после всех ночных испытаний сил почти не осталось. Все тело ломило, в разбитом колене пульсировала боль. Хотелось только вернуться в постель.
Вместо этого я взяла череп, который стоял на столе рядом с медицинским журналом, и пробежала по нему пальцами. Довольно мрачное украшение для комнаты, надо признать, однако меня почему-то тянуло его трогать. Я всегда восторгалась костями и животных, и человека — изящные и крепкие, это все, что после нас остается. Жизнь, сведенная к основе.
И тут впервые за много лет пришло воспоминание: крошечная темная кладовая в Париже за магазинчиком аптекаря, стены в полках, как пчелиные соты, в каждой ячейке — отполированный череп. Там были представлены все животные, от землеройки до волка, от мыши до медведя. Я сидела сейчас, положив руку на голову моему неизвестному другу, а в ушах звучал голос Мастера Раймонда.
— Нравится? — спросил он, когда я потрогала крутой лоб отполированного лосиного черепа. — Довольно необычное чувство при взгляде на череп, милочка.
Но Мастер Раймонд понимал, что я чувствую. А я знала, что он понимал, потому что, когда я спросила, зачем ему столько черепов, он улыбнулся и ответил:
— Какая-никакая, а компания.
Да, череп неизвестного господина, который я нечаянно обнаружила, составил мне неплохую компанию в той темной холодной дыре. В который раз я подумала, есть ли связь между черепом и явлением духа, которого я встретила в горах, — индейца с лицом, разукрашенным черной краской.
