У берега порхали стрекозы, их крылья блестели в солнечных лучах, из воды выпрыгивали мелкие рыбешки, пытаясь ухватить мошек до того мелких, что мне и не разглядеть. Где-то выше по течению раздавался громкий тревожный щебет зимородка; вскоре он смолк — видимо, птичка пала чьей-то добычей. Рыбешки, вспугнутые моим вторжением, сперва кинулись врассыпную, затем вернулись. Серые и серебристые, желтые и зеленые, черные с белыми крапинками, они резвились в воде, неуловимые, точно солнечные зайчики. Броуновское движение, подумалось мне, глядя, как из-за снующих рыбешек вздымаются со дна облака ила у моих щиколоток.
Все постоянно движется, в том числе и крошечные молекулы, но странным образом это беспрестанное движение производит впечатление великого покоя, и нескончаемые хаотичные столкновения в конечном итоге превращаются в иллюзию всеобщего порядка.
Двигалась и я, принимая участие в этом веселом танце; плечи то пекло солнцем, то накрывало прохладной тенью. Пальцами ног я нащупывала твердое дно между скользких камней, едва различимых в воде. Кисти и ступни онемели от холода, снаружи я словно одеревенела, но внутри все равно жила, совсем как береза, что шелестела листьями над моей головой, или те ивы, что окунули ветви в тихую заводь ниже по течению.
Наверное, легенды о лесных человечках и предания о древесных нимфах зародились именно так: деревья вовсе не оживали и не двигались, и женщины не превращались в деревья, но, когда горячее человеческое тело вдруг сковывало холодом, люди постепенно начинали понимать чувства растений.
Я ощущала, как медленно бьется сердце в груди, как болезненно пульсирует кровь в пальцах. Сок растений. Не отдавая себе отчета, я двигалась в ритме воды и ветра, являя собой часть неспешного идеального мирового порядка.
Когда я подошла к ивовым зарослям, из-за деревьев вдруг раздался громкий вопль, и мысли о хаотичных маленьких движениях мгновенно испарились из головы. Так кричат и звери, например рысь или орел на охоте, но этот крик был человеческим.
Я выскочила из воды, пробралась сквозь заросли и вскоре вышла на небольшую поляну. На холме, выбрасывая коленца, плясал мальчишка, при этом он вопил как полоумный.
— Что случилось? — воскликнула я.
Он уставился на меня широко распахнутыми голубыми глазами, ошарашенный моим внезапным появлением.
Однако я удивилась куда больше. На вид лет десяти-одиннадцати, он был высоким и стройным, как сосновый побег, со спутанной копной медных волос. И его голубые глаза, и заостренный нос были знакомы мне, как собственная ладонь, хотя мальчишку я прежде никогда не встречала.
Сердце забилось где-то у горла, от ног к животу стремительно пополз холод. Я давно научилась реагировать быстро, несмотря на шок, и окинула его взглядом — рубашка и бриджи на нем были добротными, хотя и забрызганными водой, а на голых ногах налипли черные пятна, похожие на капельки грязи.
— Пиявки, — заключила я. Профессионализм медика возобладал над человеческой растерянностью. «Не может быть», — твердила я про себя, прекрасно понимая, что, черт возьми, может. — Это обычные пиявки, они тебя не сожрут.
— Да знаю я, что пиявки! Снимите их! — завопил мальчишка и принялся колотить себя по икрам. — Какая мерзость!
— Не такая уж и мерзость, — возразила я, совладав с собой, — от них даже польза есть.
— Да наплевать на пользу! — взвыл он и затопал ногами. — Я их терпеть не могу, снимите скорее!
— Прекрати лупить по пиявкам, — строго велела я. — Садись, я все сделаю.
Мальчишка засомневался, подозрительно глядя на меня, но все же нехотя сел на камень, вытянув перед собой покрытые пиявками ноги.
— Сейчас же снимите их, — потребовал он.
— Надо подождать, — возразила я. — Ты откуда?
Он беспомощно посмотрел на меня.
— Ты не из местных, — заключила я с уверенностью, — так откуда ты приехал?
Мальчишка сделал попытку собраться.
— Ох… Мы три дня прожили в Салеме… — Он яростно затряс ногами. — Снимите их сейчас же, я вам говорю!
Я знала несколько способов, как снять пиявок, но большинство из них причиняли куда больше боли, чем сами укусы. Три пиявки присосались к одной ноге, четыре к другой. Одна из жирных маленьких тварей, круглая и разбухшая, казалось, вот-вот лопнет. Я поддела ее ногтем большого пальца, и она свалилась мне в ладонь, гладкая, словно камушек, и тяжелая от выпитой крови.
Мальчишка глянул на нее, побледнев, и передернулся от отвращения.
— Не хочу ее убивать, — сказала я будничным тоном и отправилась за корзиной, которую швырнула под дерево, когда кинулась бежать.
Неподалеку на земле я заметила пальто, туфли и чулки, которые сбросил с себя мальчишка. Пряжки на туфлях были простыми, но серебряными, а не оловянными. Пальто из добротного сукна, не вычурное, но простота кроя выдавала качество — столь искусного портного не сыщешь северней Чарльстона. Я не нуждалась в подтверждении, потому что была уверена, тем не менее оно лежало прямо передо мной.
