В тот первый вечер, как и в последующие, когда девушки собирались на вечерние посиделки, Нива приходила в футболке и наброшенном сверху наподобие капора двустороннем плаще-дождевике. Сильвия, полностью подготовленная и тщательно собиравшаяся, привезла две голубых пижамы, ночную рубашку и халат. Нива привыкла обходиться малым. Она приехала из Стэнфорда, но по возвращении отправлялась в университет Сан-Хосе, потому что возможность стажироваться в журнале «Мадемуазель» означала, что она не сможет работать на консервной фабрике, где обычно подрабатывала летом. Даже с гарантированным летним заработком учеба в Стэнфорде означала лишь новые долги. Ее родители были живы, но обеспечить постоянный уход не могли, так что она с младенчества находилась под опекой государства. К старшим классам школы Нива поселилась в номере квартирного типа в мотеле, опровергая убеждение, что лишь проститутки вынуждены мириться с таким жильем.
Тогда они за полночь засиделись в номере Грейс Маклеод, пока не стали клевать носом, обсуждая всякое, в частности собственное изумление при виде явной беременности Мэрибет Литтл, приставленной к ним редакцией и опекавшей их в отеле и офисе. Вдруг кто-то спросил: «А кто тут девственница?» Сейчас невозможно установить, кто его задал, но все стали ждать, когда поднимутся руки. Этого не произошло. Постепенно все взгляды оказались устремлены на Ниву как на самую младшую, второкурсницу, но та лишь густо покраснела. Грейс шокированно посмотрела на нее, но, возможно, этот шок был деланым; обычная практика для женщин в 1950-х. По опыту Нивы – несмотря на то, что женщины говорили или в чем признавались, – кто-нибудь успевал «соблазнить» большинство из них прежде, чем им исполнялось восемнадцать. В самом деле, когда Нива стала учиться в Стэнфорде, она изумилась тому, что оставалась одной из немногих девственниц и была весьма востребована на традиционных стэнфордских «танцах после чая», присутствие на которых подразумевало, что девушка невинна.
В понедельник утром приглашенные редакторы все вместе завтракали в кофейне «Барбизона», и Сильвия с удовольствием обнаружила, что имеет возможность купить себе за пятьдесят центов кофе, сок, яйцо и два кусочка поджаренного хлеба. Она надела светлый костюм, чтобы произвести хорошее впечатление в первый рабочий день, но в последнюю минуту из носа обильно пошла кровь, костюм был испорчен, и ей спешно пришлось переодеваться. Дженет Вагнер решила, что для первого дня как нельзя лучше подойдет белое с синим клетчатое платье с пояском, белая шляпка и белые же туфли (несмотря на ежегодные мольбы редакции «Мадемуазель» не приходить в белых туфлях). Шляпка Дженет, размером с особо крупное чайное блюдце, казалось, просела под грузом искусственных фруктов, точно лоток на фермерском рынке. При виде нее Сильвия захихикала. Накануне ей не терпелось присмотреться к конкуренткам – в особенности к Дженет Вагнер, победительнице конкурса эссе. Выглядела Дженет вполне конкурентоспособно: высокая натуральная блондинка с широкой улыбкой, но стоило ей открыть рот, оказывалось, что выговор у нее тягучий, простонародный. Дженет увидела, как на лице Сильвии проступило разочарование. А та не сочла нужным скрыть презрение; весь месяц за глаза называла Дженет не иначе, как «деревенщина», а колледж Нокс из Гейлсбурга, Иллинойс, путала с колледжем Ноксвилл из Теннесси, сколько бы раз Дженет ни поправляла ее. В романе «Под стеклянным колпаком» Дженет станет Бетси, «коровницей из „Поллианны“» [16]. Но ничто не было столь же относительным и преходящим, как место в быстро установившейся иерархии среди приглашенных редакторов сезона 1953 года: «белый берет из соломки», принадлежавший Сильвии, неизменно и гордо красовавшийся на ее голове весь месяц, смахивал на старый выброшенный фрисби и легко мог составить конкуренцию в нелепости блюдцу с фруктами, которое носила Дженет.
Еще среди приглашенных редакторов была темноволосая любительница яркой помады из маленького городка в штате Айова: начинающая певица по имени Лори Глейзер, тоже находившаяся на нижних ступеньках географической иерархической лестницы. Но сельская часть Айовы, казалось, больше занимала Сильвию [17], чем Гейлсбург, Иллинойс, и она жалела лишь о том, что родители Лори предпочли жить не на ферме, поскольку считала, что на ферме «ужасно романтично». Лори мечтала победить в конкурсе с первого курса колледжа, но только на четвертом смогла справиться с эссе требуемой формы. Очутившись в Нью-Йорке, она ужасно радовалась всему происходящему. В первое утро, вспоминает она, все девушки, эти «невинные души эпохи Эйзенхауэра», шагали в ряд, держась за руки, из «шикарного» «Барбизона» в «шикарный» офис «Мадемуазель» на «шикарной» Мэдисон-авеню (Мэд-ав.). Крайне сомнительно, что семнадцать девушек могли идти рука об руку по улицам Нью-Йорка от самого отеля. Но в июне 1953 года в сказку хотелось поверить не только Сильвии.
